— Те-те-те, дружочек, соседушка, ловко же вы поддеваете на удочку бедных людей! Какой, подумаешь, покупатель нашелся! Гуртовщик хоть куда! Право слово, вы больше смахиваете на карманника, нежели на гуртовщика. Клянусь Николаем Угодником, приятель, кто с туго набитым кошельком стоит подле вас, тому не дай бог зазеваться! Эге-ге, с вами держи ухо востро, а то вы живо на бобах оставите. Поглядите, добрые люди, ну чем не историограф?{612}
— Погодите! — сказал Панург. — Прошу как об особой милости: продайте мне одного барана. Сколько вам за него?
— А как вы сами полагаете, дружочек, соседушка? — молвил купец. — Мои бараны длинношерстые{613}. Ведь это с них Ясон снимал золотое руно. От них ведет свое происхождение Орден бургундского дома{614}. Это бараны восточные, рослые, упитанные.
— Все может быть, — сказал Панург, — так вот, будьте любезны, продайте мне одного, и дело с концом. Я вам тут же уплачу новенькой монетой, монетой западной, низкорослой и жиром не пропитанной. Сколько вы хотите?
— Соседушка, дружочек! Послушайте еще немножко другим ухом, — сказал купец.
Панург. К вашим услугам.
Купец. Вы направляетесь в Фонарию?
Панург. Так точно.
Купец. Повидать свет?
Панург. Так точно.
Купец. И повеселиться?
Панург. Так точно.
Купец. А зовут вас не Робен-Баран?
Панург. Если вам угодно.
Купец. Вы только не обижайтесь.
Панург. Да я и не обижаюсь.
Купец. Вы, уж верно, королевский шут.
Панург. Так точно.
Купец. Ну так по рукам! Ха-ха-ха! Стало быть, вы едете повидать свет, вы — королевский шут, и зовут вас Робен-Баран? Посмотрите в таком разе вон на того барана — его тоже зовут Робен. Робен, Робен, Робен! Бе-е-е-е! Какой хороший голос!
Панург. Очень хороший, такой приятный!
Купец. Давайте же заключим условие, соседушка, дружочек. Вы, Робен-Баран, станете на одну чашу весов, а мой баран Робен — на другую. Готов спорить на сотню бюшских устриц, что по своему весу, качествам и цене он взнесет вас так же высоко и мгновенно, как в тот день, когда вы будете подвешены и повешены.
— Погодите! — сказал Панург. — Но ведь вы же осчастливите и меня, и свое собственное потомство, коли продадите мне того барана, — впрочем, можно и другого, не столь высокой пробы. Будьте так добры, милостивый государь!
— Дружочек, соседушка! — молвил купец. — Да ведь из шерсти моих баранов выйдет добротное руанское сукно, перед коим лейстерские сукна — не более как волос для набивки. Из их кожи будет выделан отменный сафьян, и он легко сойдет за турецкий, за монтелимарский или уж, на худой конец, за испанский. Кишки пойдут на струны для скрипок и арф, и цена им будет такая же высокая, как мюнхенским или же аквилейским. Что вы на это скажете?
— Продайте мне одного, — сказал Панург. — Ну пожалуйста, а уж я вам удружу, можете быть спокойны! Сколько прикажете?
С этими словами он показал купцу кошелек, набитый новенькими Генрихами{615}.
Глава VII.
Продолжение торга между Панургом и Индюшонком
— Дружочек, соседушка! — молвил купец. — Да ведь это пища королей и принцев. Мясо у них нежное, сочное, вкусное — просто объедение. Я везу их из такой страны, где даже хряков, прости господи, откармливают одними сливами. А супоросым свиньям, извините за выражение, дают один апельсинный цвет.
— Ну так продайте же мне одного барана, — сказал Панург. — Я заплачу вам по-царски, клянусь честью бродяги. Сколько?
— Дружочек, соседушка! — молвил купец. — Да ведь мои бараны происходят от того, который перенес Фрикса и Геллу через море, именуемое Геллеспонт.
— Дьявольщина! — воскликнул Панург. — Да вы кто такой: clericus vel addiscens? [309]
— Ita — это капуста, vere [310]{616} — порей, — отвечал купец. — Нет, лучше так: кть, кть, кть, кть! Робен, Робен, кть, кть, кть! Ну да вы этого языка не понимаете. Кстати: где только мои бараны помочатся, на тех полях такой урожай, словно сам господь бог там помочился. Никакого мергеля, никакого навоза не надо. Это еще что! Из их мочи квинтэссенщики получают наилучшую селитру. Их — простите за грубое выражение — пометом наши врачи излечивают семьдесят восемь разных болезней, из коих самая легкая — болезнь святого Евтропия Сентского{617}, сохрани нас, господи, и помилуй! Что вы на это скажете, соседушка, дружочек? Оттого-то и цена им изрядная.
— Я за ценой не постою, — сказал Панург. — Продайте же мне одного — внакладе не будете.
— Дружочек, соседушка! — молвил купец. — Подумайте о том, какие чудеса природы таятся в этих вот баранах, — вы ни одного бесполезного органа у них не найдете. Возьмите хотя бы рога, истолките их железным, а не то так деревянным пестом. — это не имеет значения, — заройте где хотите, а затем только поливайте почаще: спустя несколько месяцев вы увидите, что из них вырастет самая лучшая спаржа. С ней я мог бы сравнить одну лишь равенскую. Хотел бы я знать, господа рогоносцы, обладают ли ваши рога такими же точно достоинствами и отличаются ли они такими же точно чудесными свойствами?
— Ладно, ладно! — сказал Панург.
— Не знаю, ученый ли вы человек, — . продолжал купец. — Я много ученых людей видел, наиученейших, рогоносных. Истинный господь! Так вот, ежели вы человек ученый, то должны знать, что в нижних конечностях этих божественных животных, сиречь в ногах, есть такая косточка: иначе говоря — пятка, астрагал{618}, если хотите, и вот этой самой косточкой — именно от барана, да разве еще от индийского осла и ливийской газели, — в древние времена играли в царскую игру «талы»{619}: в эту именно игру император Октавиан Август за один вечер выиграл более пятидесяти тысяч экю. Ну-тка, вы, рогоносцы, попробуйте столько выиграть!
— Ладно, ладно! — сказал Панург. — Ближе к делу!
— А где мне взять слова, дружочек, соседушка, — продолжал купец, — чтобы воздать достодолжную хвалу внутренним их органам, лопаткам, седловине, задним ножкам, окорокам, грудинке, печенке, селезенке, кишкам, требухе, пузырю, которым играют, как все равно мячом, ребрам, из которых в Пигмейской земле делают хорошенькие самострельчики, чтобы стрелять вишневыми косточками в журавлей{620}, голове, которую варят вместе с щепоточкой серы, каковой чудодейственный отвар дают собакам от запора?
— Ну тебя в задницу. — сказал тут купцу судовладелец, — полно выхваливать! Хочешь — продай, а коли не хочешь, так не води его за нос.
— Хочу, — молвил купец, — но только из уважения к вам. Пусть заплатит три турских ливра и выбирает любого.
— Дорого, — заметил Панург. — В наших краях мне бы за эти деньги наверняка продали пять, а то и шесть баранов. Смотрите, как бы вам не зарваться. На моих глазах такие же, как вы, скороспелки ни о чем, кроме поживы да наживы, не думали, ан, глядь, разорились, да еще и шею себе сломали.
— Привяжись к тебе трясучка, дурак набитый! — воскликнул купец. — Клянусь святыней Шару, самый мелкий из этих баранов стоит вчетверо дороже самого лучшего их тех, которых кораксийцы{621} в испанской провинции Турдетании продавали в старину по золотому таланту за штуку. Как ты думаешь, круглый дурак, сколько тогда стоил золотой талант?
