— Да, папа, я уже.

— Николай, — Жабова приобнимает отца и отводит его в сторону, — давайте, я помогу вам. Вы поранились?

— Да нет, Зина, кажется, только туфли поцарапал. Ну да ничего. Ну, что, в дельфинарий? Девочки сказали, что вы идете сейчас туда?

— Да, идем, мы уже готовы.

Отец оборачивается ко мне, уходя.

— Катюша, — не замечая за собой, он уже начал говорить со мной в манере Жабовой, — Катюша, закончишь подметать, обязательно пропылесось здесь и потом протри хорошенько тряпкой, ну, как ты умеешь. Не дай бог, дети поранятся, когда будут играть здесь. И еще, я заглянул в холодильник, нам нужно пополнить запас продуктов. Займись этим, хорошо?

— Да, папа, — отвечаю я, — у отца в первый раз не возникло даже мысли о том, чтобы пригласить и меня тоже. Не то, чтобы я тоже горела желанием идти с ними. Конечно, можно сказать, что я уже взрослая девушка, и все эти детские развлечения не для меня, но … они, ведь, тоже идут, значит, могли и меня пригласить. В общем, как-то так.

Отец ушел, а я осталась. Этот и подобные этому разговоры, хоть и бывали не каждый день, но неприятным осадком оседали в моей душе, отдаляя меня от отца. Вскоре, их у меня стало два – один навсегда остался со мной и мамой. Они любящими глазами смотрели на меня со старых фотографий. И — теперешний отец, у которого с прежним осталось только внешнее сходство.

Я стояла над осколками фарфорового самовара и думала. О себе, о своей жизни, обо всём. И приходила к мысли о том, что время начать свою собственную жизнь, в которой будут только мои правила, наступило.

Я не знаю, может, я не права, может, я сама во всем виновата, может, неправильно смотрю на жизнь, может, я инфантильна или просто ревную отца к новым отношениям, я даже не против сходить к психоаналитику по совету Жабовой. Но я думаю, что при любом раскладе, будь даже твой ребенок уже взрослый и самостоятельный, и не нуждающийся в опеке согласно нормам законодательства, для своих отца и матери он — обязательства, взятые один раз и навсегда. В моей семье, во всяком случае, только так и будет. Я в этом уверена.

Мои дни превратились в одно сплошное, изматывающее ожидание команды. Жабова Зинаида Ивановна, наша новая временная хозяйка, оказалась мастером находить дела для моих рук, чтобы они «не бездельничали».

– Катюша, милая, пока ты тут без дела сидишь, не могла бы ты начистить до блеска столовое серебро? А то девочки мои любят, когда всё блестит, – раздавался её певучий, пропитанный фальшивой сладостью голос.

А я в это время не «сидела без дела», а пыталась сделать курс по цифровой иллюстрации, который наконец-то купила, чтобы вырваться из этого болота.

Но отказаться было невозможно. Стоило мне попытаться сослаться на учёбу или усталость, как на сцене появлялся отец с потерянным и виноватым видом.

– Катя, ну они же гости, помоги, ты же у нас такая хозяйственная! Зинаида Петровна так расстраивается, а у неё и так стресс из-за ремонта.

Гостевой статус Жабовой давно истёк, но её чемоданы прочно вросли в пол гостевой комнаты, а её племянницы – Снежана и Бежана – чувствовали себя в моём доме как полновластные хозяйки. Их проделки стали для них развлечением, а для меня – ежедневной работой по ликвидации последствий.

Однажды вечером отец сообщил радостную новость: его пригласили на важный отраслевой бал-маскарад. Можно было взять сопровождающих.

– Это прекрасно! – взвизгнула Жабова, хлопая в ладоши. – Девочки просто обожают балы! Мы все поедем! Константин, вы ведь нас не бросите?

– Ну, конечно, Зинаида Петровна, – растерянно улыбнулся отец.

– А я? – тихо спросила я.

Все повернулись ко мне. Жабова оценивающе посмотрела на мои простые джинсы и футболку.

– О, милая, ну ты же понимаешь, это светское мероприятие. Там нужен соответствующий лоск. А ты… ты у нас больше по дому. Да и платья у тебя, наверное, нет подходящего. Не беда! У тебя будет важная миссия здесь. Мы вернёмся поздно, и нам всем будет так приятно увидеть чистый дом и выпить горячего чайку. Ты так замечательно готовишь тот травяной сбор! Сделаешь? – её голос не допускал возражений.

Отец потупил взгляд. Я увидела в его глазах мимолётную жалость, но он лишь вздохнул: «Катюш, в следующий раз, договорились?»

В день бала дом превратился в салон красоты для Жабовой и её «принцесс». Они сновали туда-сюда, примеряя платья, распаковывая коробки с новой обувью, требуя помочь с застёжками и причёсками.

– Катя, будь добра, подшей подол у платья Бежаны, он ей велик! – командовала Жабова, и я, стиснув зубы, брала в руки иголку с ниткой.

– Катя, принеси мне воды с лимоном, а то я пить хочу! – капризно ныла Снежана.

– Катя, где мои серебряные серёжки-капли? Ты же последняя ими пользовалась, когда убиралась в моей комнате! – это уже визжала Жабова.

Я была для них универсальной службой быта: то горничной, то швеёй, то официанткой. В голове стучало: «Я не Золушка, я не Золушка…». Но чем больше я это повторяла, тем явственнее ощущала себя ею.

Наконец, сияющая троица, под руку с моим счастливым и гордым отцом, покинула дом. На пороге Жабова обернулась и бросила последнее напутствие: –Не забывай про чай, милая. И печенье к нему. И, конечно, общую комнату было бы неплохо пропылесосить. Мы оставили немного мусора от упаковок.

Дверь закрылась. В доме воцарилась тишина, которую нарушал только тихий стук моего сердца, полного обиды и гнева. Я посмотрела на заляпанную косметикой раковину, на лоскутки ткани на полу, на разбросанные вещи.

И тут во мне что-то перещелкнуло. Нет. Сегодня – нет.

Я не стала убирать. Я пошла в свою кладовку-комнату, достала из-под кровати коробку с красками, включила на полную громкость любимую музыку и начала рисовать. Я рисовала свой гнев, свою обиду, свою свободу. Это был бунт одной единственной свечи против целого болота.

Часа через два я всё же спустилась. Не из чувства долга, а потому что захотела чаю. Для себя одной. Я спокойно заварила себе кружку, взяла книгу и устроилась в гостиной.

Их возвращение было шумным и весёлым. Лицо отца сияло, Жабова томно смеялась, девочки взахлёб рассказывали друг другу что-то.

– Ну что, чайок уже готов? – первым делом спросила Жабова, скидывая пальто.

– Чай? – сделала я удивлённое лицо. – А я не готовила. Вы же сказали, что я тут «без дела сижу». Вот я и сидела. Без дела. Как вы и велели.

Наступила мёртвая тишина. Отец замер с вытаращенными глазами. Лицо Жабовой начало медленно менять цвет с загорелого на багровый.

– Как… что значит не готовила? – прошипела она. – Я же тебе сказала!

– Вы сказали много чего, Зинаида Петровна. Но я не ваша прислуга. И я не собиралась ждать вас с бала, как служанка. Я пила чай. Одна. И читала книгу. Это было прекрасно.

– Папа, она не убрала! – с актёрским ужасом в голосе воскликнула Бежана (или Снежана), указывая пальцем на несколько фантиков на столе.

– И не уберу, – парировала я. – Это ваш мусор. Вы его и уберите.

– КАТЕРИНА! – громовым голосом рявкнул отец. Я вздрогнула. Он так никогда на меня не кричал. – Немедленно извинись перед Зинаидой Петровной! Что это за тон!? Ты совсем обнаглела!

– Обнаглела? Я? – голос мой задрожал, но я не сдавалась. – Они живут здесь уже три недели, а не две! Они командуют мной как рабыней, а её чудо-племянницы уничтожают наш дом! И вместо того чтобы защитить меня, свою дочь, ты кричишь на меня за то, что я не захотела быть Золушкой?! Я не выдержала,развернулась и побежала наверх, в свою кладовку, хлопнув дверью.

Через несколько минут в дверь постучали. Вошёл отец. Он выглядел уставшим и постаревшим.

– Катя, это невозможно. Ты ведёшь себя ужасно. Я не узнаю тебя. Зинаида Петровна права – тебе нужна помощь. Психолог, может быть.

– Мне нужна не помощь, папа! Мне нужен мой дом! Мне нужен мой отец! – я расплакалась.