Жабова как раз подходила к кульминации: —...так что проект не только окупится, но и принесёт стабильный доход! Я считаю, мы должны начать немедленно!

Она выдохнула, полная самодовольства, и посмотрела на отца. В этот момент в комнате чётко и ясно прозвучал голос диктора: «...огонь приближается к населённым пунктам. По данным лесничества, причиной стремительного распространения пожара стали тлеющие торфяники, осушенные в прошлом году под сельскохозяйственные нужды...»

В комнате повисла напряжённая тишина, нарушаемая только завыванием ветра и стуком дождя. Все смотрели на экран, где полыхали леса.

Отец медленно отодвинул от себя смету. Он посмотрел на горящий лес по телевизору, потом — в окно, за которым в отсветах молний виднелись тёмные силуэты деревьев.

— Спасибо, Зинаида, за инициативность, — сказал он наконец, и его голос звучал устало. — Цифры... впечатляют. Но я подумаю. Как-то не по себе стало от этих новостей.

Он больше не смотрел на её бумаги. Жабова сидела, абсолютно уничтоженная. Её авторитет был подорван.

— --

На следующее утро погода прояснилась. Солнце высушило лужи, и с мокрой листвы за окном поднимался лёгкий пар. В доме пахло кофе и свежей выпечкой. Идиллию нарушили вопли.

В столовую ворвались Снежана и Бежана с раскрасневшимися лицами. —Дядя Костя! Катя всё заблокировала! Мы не можем ничего посмотреть! Это несправедливо!

Отец, читавший газету за чашкой кофе, поднял глаза. —Катя, это правда?

— Правда, — спокойно подтвердила я, отодвигая от себя тарелку. — Они днями сидели в TikTok, смотрят блогеров, которые учат, как целоваться с мальчиками и красться из дома ночью. — Я посмотрела прямо на Жабову, которая только что вошла в комнату. — Я просто подумала, что Зинаида Петровна, конечно, ещё не готова стать бабушкой, поэтому нужно быть повнимательнее. Раз уж у неё самой не всегда хватает времени уследить.

Жабова онемела. Отец, сражённый таким аргументом, только пробормотал: «Ну, раз так... конечно, надо быть осторожнее».

— --

Финальной каплей стала история с пропавшей папкой. Через пару дней, когда солнце уже вовсю освещало пылинки, танцующие в воздухе гостиной, отец поднял панику — из его кабинета пропала папка с важными документами.

Племянницы, с невинными глазами, тут же указали на меня. —Это Катя брала! Мы видели!

— Катя? — отец был в недоумении. — Зачем тебе?

Я не стала отрицать. Я просто вздохнула и сказала: —Пап, у меня тоже lately стали пропадать вещи. Мамины сережки, например. Я не хотела говорить, но... пришлось поставить в коридоре маленькую камеру для безопасности. Давай посмотрим запись.

Кадры были красноречивы: было прекрасно видно, как Снежана и Бежана на цыпочках выносят папку из кабинета и с хихиканьем закидывают её ко мне под кровать.

Наступила мёртвая тишина. Отец был шокирован. Девочки расплакались. Жабова стояла бледная, как полотно.

В тот же вечер, когда за окном сгустились сумерки и в доме зажглись огни, она постучала в мою комнату. Без привычной слащавости, с холодным, деловым выражением лица.

— Катя. Дальнейшая война бессмысленна. Я признаю твою... ресурсность. Предлагаю перемирие. Мы живём, не пересекаясь. Ты — своя территория, мы — своя. Никаких пакостей, никаких провокаций. Я обеспечиваю, чтобы девочки тебя не беспокоили. Ты — чтобы твои «меры безопасности» их не касались.

Я смотрела на неё, на эту женщину, которая отравляла мою жизнь все эти недели. И я поняла, что это — наивысшая форма капитуляции, на которую она способна.

— Я согласна, — просто сказала я. — При условии, что ваша территория ограничится вашими комнатами и ванной. Кухня и гостиная — общие. И там — нейтралитет.

Она кивнула, стиснув зубы. —Договорились.

Она развернулась и ушла. Я не чувствовала триумфа. Я чувствовала усталое облегчение. Война не закончилась победой. Она закончилась мирным договором. Хрупким, напряжённым, но миром. И впервые за долгое время в доме воцарилась тишина. Не враждебная, а нейтральная. И это уже было много. За окном тихо шумел ночной лес, и где-то в его глубине, на болоте, квакали лягушки. Пока ещё квакали.

Тишина, наступившая после перемирия с Жабовой, была зыбкой, но драгоценной. И в этой тишине я с ужасом осознала, что моя жизнь, по сути, пуста. Учеба в институте давно превратилась в формальность, друзей не было — все разбрелись по разным городам после школы, а моё главное занятие последних месяцев заключалось в отражении атак трёх «оккупантов». Нужно было что-то менять. Срочно. И начинать следовало с самой очевидной и пугающей проблемы — отсутствия личной жизни.

Моей единственной подругой и спасительной соломинкой была Эльвира — парикмахер с золотыми руками и сердцем авантюристки. Мы познакомились в её салоне «Эльвира и волшебные ножницы», куда я пришла в отчаянии после того, как племянницы Жабовой «поиграли» в парикмахеров с моими волосами. Эльвира не только спасла мою шевелюру, но и стала единственным человеком, кому я могла выговориться.

Именно к ней я и примчалась одним из первых по-настоящему свободных дней. Салон пах краской для волос, лаками и кофе. Гремела какая-то бодрая итальянская музыка. Эльвира, с феном в одной руке и расчёской в другой, парила вокруг клиентки, но, увидев моё потерянное лицо, тут же сделала паузу.

— Котёнок мой! Что случилось? Рыжая Бестия опять свои когти показывает? — она сразу перешла на наш с ней секретный язык.

—Хуже, — сгорбилась я на барном стуле у её рабочего места.— Она не показывает. Она просто есть. А меня... меня нет. Никого нет. Я стала профессиональной затворницей и экспертом по отражению психологических атак. Мне нужен... парень. Или хоть какая-то социальная жизнь.

Эльвира выключила фен с таким видом, будто ей только что сообщили о чрезвычайном положении национального масштаба.

—Всё. Точка. Молчание. Это лечится. И лечится срочно! — Она указующе ткнула расчёкой в мою сторону. — Твоя проблема, Катька, в том, что ты ищешь принца в своём замке-кладовке. Надо идти в народ! Или народ зазывать к себе! Лови момент, пока гарпия со своими бандитами в масках зализывает раны!

Так началась операция «Купидон», главным стратегом которой стала Эльвира. Через два дня я, подобранная и немного напуганная, сидела в уютном углу претенциозного кафе «У камина». На столе передо мной дымился латте в высокой прозрачной кружке, а в нутри у меня всё сжималось от нервного ожидания. Эльвира, заняв столик поодаль под видом читающей дамы, подмигнула мне ободряюще поверх стека очков. Я нервно поправила складки своего самого простого, но единственного приличного платья. Сердце колотилось от смеси стыда, любопытства и дикой, наивной надежды. «А вдруг?.. Вот сейчас войдёт он. Нормальный. Свой».

Кандидат №1: Сноб-интеллектуал.

Он появился точно в назначенное время, словно вынырнул из тумана. Высокий, худощавый, в идеально сидящем пальто цвета мокрого асфальта и с томом Пруста под мышкой — не как аксессуаром, а как продолжением руки.

—Катерина? — его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по мне сверху вниз, задержавшись на моих скромных туфлях. — Очарован. Марк. Искусствовед.

Он не сел, а как бы воссел на стул, положив книгу на стол обложкой вверх — демонстративно.

—Надеюсь, вы разделяете мою страсть к постмодернистскому дискурсу в живописи? — начал он, не дожидаясь ответа.

— Сегодня я как раз анализировал, как Бэкон деконструирует телесность через призму экзистенциального ужаса. Вы, конечно, видели его триптихи?

Я почувствовала, как краснею. В искусстве я разбиралась на уровне «нравится — не нравится». —Это очень интересно, — вежливо улыбнулась я, пытаясь поймать его взгляд, устремлённый куда-то поверх моей головы.

— А вам не кажется, что...

— Позвольте, я продолжу, — мягко, но непререкаемо перебил он меня. — Вы, как человек, вероятно, далёкий от тонкостей, не вполне сможете оценить глубину его метафор. Бэкон — это не просто мазки краски, это крик души, пойманный в ловушку плоти...