Холодный ветер тогда проносится по долине, пробегая сквозь мои волосы, шлёпая по коже. Я с некоторым сожалением понимаю, что оставил своё пальто в зале совещаний. Собака скулит, тычась носом в мою ногу. Неохотно я кладу руку на то, что без сомнения является её блохастой головой, и собака утихает. Её худое тело сворачивается в тугой клубок у моих ног, хвост постукивает по земле.

Я вздыхаю.

Утро сегодня началось ясным, солнце беспрепятственно сияло в небе, но каждый проходящий час приносил с собой более тяжёлые тучи и неотвратимый холод.

Нурия была права; эта ночь будет жестокой.

Беспокойный, как всегда, от разлуки с Эллой, мои импульсы были притуплены после встречи с Каслом и Нурией. Сбиты с толку. Я больше всего на свете хотел найти Эллу; я больше всего на свете хотел побыть один. В итоге я оказался здесь—мои ноги несли меня, когда моя голова не принимала решений—глядя в долину смерти, кружась в водовороте своего разума. Это утро было тревожным, но многообещающим; полным раздражения, но также и надежды. Я не возмущался тикающими часами, по которым я отсчитывал время.

В итоге день оказался пустым.

Мой вечер, освобождён.

За исключением множества внутренних и международных катастроф, которые остаются неразрешёнными, мне больше не к чему спешить. Я думал, что женюсь сегодня вечером.

Как выяснилось, нет.

Я вытаскиваю бархатную коробочку из кармана, сжимая её в кулаке мгновение, затем делаю резкий вдох и осторожно открываю крышку. Я смотрю на сверкающее содержимое не в отличие от ребёнка, впервые увидевшего огонь. Наивный.

Странно: из всех порицаемых вещей, которые я в себе знал, я никогда не думал, что я глуп.

Я захлопываю крышку, запихиваю коробочку обратно в карман.

Нурия не солгала, когда сказала, что моей свадьбы сегодня не будет. Она не солгала, когда сказала мне, что это была идея Эллы—отложить. Чего я не понимаю, так это почему Элла никогда не упоминала мне об этом—или почему она ничего не сказала сегодня утром в магазине платьев. Возможно, самое непонятное: я не почувствовал от неё никаких колебаний по этому поводу. Конечно, если бы она не хотела выходить за меня, я бы знал.

Я сжимаю челюсти от холода.

Каким-то образом, несмотря на завывающий ветер, собака, кажется, уснула, её тело вибрирует, как маленький моторчик, у моих ног. Я на мгновение изучаю её пятнистый коричневый мех, замечая впервые, что у неё кусок отсутствует на одном ухе.

Я медленно выдыхаю, опираюсь локтями на колени, опускаю голову в ладони. Маленькая коробочка впивается глубже в мою плоть.

Я пытаюсь убедить себя двинуться—вернуться к работе—когда чувствую приближение Эллы. Я цепенею, затем выпрямляюсь.

Мой пульс учащается.

Я чувствую её задолго до того, как вижу, и когда она наконец появляется в поле зрения, моё сердце реагирует, сжимаясь в груди, даже пока моё тело остаётся неподвижным. Она поднимает руку, когда видит меня, этот единственный момент отвлечения стоит ей борьбы с колючим кустом. Эта местность, как и многие другие, покрыта наполовину мёртвым кустарником, готовым к лесному пожару. Элла пытается высвободиться, резко дёргая, чтобы освободить свою рубашку—и тут же хмурится, когда освобождается. Она изучает то, что оказывается порванным краем её свитера, прежде чем посмотреть на меня. Она пожимает плечами.

Мне не так уж и нравился этот свитер, — кажется, говорит она, и я не могу не улыбнуться.

Элла смеётся.

Её треплет ветром. Порывы становятся всё агрессивнее, хлещут её волосы так, что они обвивают её лицо, пока она направляется ко мне. Я едва могу разглядеть её глаза; только проблески её губ и щёк, розовых от усилий. Она смахивает свои тёмные волосы одной рукой, отталкивая разросшиеся сорняки другой. Она мягко изображена в этом свете, нежная в невзрачном свитере цвета мха. Тёмные джинсы. Кроссовки.

Свет меняется по мере её движения, тучи борются, чтобы скрыть солнце, и время от времени проигрывают. Это заставляет сцену казаться сюрреалистичной. Она так похожа на себя в этот момент, что это потрясает меня; почти как будто она вышла из некоторых из моих самых любимых воспоминаний.

"Я искала тебя повсюду", — говорит она, запыхавшись, смеясь, пока плюхается рядом со мной на валун. Она пахнет абрикосом—это новый шампунь—и его аромат заполняет мою голову.

Она тыкает меня в живот. "Где ты был?"

"Здесь."

"Очень смешно", — говорит она, но её улыбка меркнет, пока она изучает моё лицо. Мне трудно встретиться с ней взглядом.

"Эй", — мягко говорит она.

"Привет", — говорю я.

"Что случилось?"

Я медленно качаю головой. "Ничего."

"Лжец", — шепчет она.

Я закрываю глаза.

Я чувствую, как меняюсь, когда она рядом; эффект мощный. Моё тело разжимается, мои конечности становятся тяжёлыми. Всё напряжение, которое я несу, кажется, тает, унося с собой мою решимость; я становлюсь почти вялым от облегчения.

Я делаю неглубокий вдох.

"Эй", — снова говорит она, прикасаясь своими прохладными пальцами к моему лицу, проводя по моей щеке. "Кого мне нужно убить?"

Я отстраняюсь, слабо улыбаясь земле, когда говорю: "Ты говорила Нурии, что хочешь отложить нашу свадьбу?"

Ужас Эллы мгновенен.

Она откидывается назад и смотрит на меня, страх, шок и гнев сливаясь в единую, неразличимую массу чувств. Я отвожу глаза, пока она переваривает мой вопрос, но её реакция немало способствует улучшению моего душевного состояния. Как раз пока она не говорит—

"Да."

Я замираю неестественно неподвижно.

"Но Нурия не должна была говорить тебе это."

Я тогда поднимаю на неё взгляд. Элла пытается скрыть от меня свою панику. Она отводит взгляд, смотрит в свои руки. Я не понимаю, что происходит, и говорю это вслух.

Элла не может перестать качать головой. Она крепко сжимает руки. "Нурия не должна была говорить тебе это. Это не было—она не—"

"Но это правда."

Элла встречается со мной глазами. "Технически это правда, да, но она не должна была—Она не должна была говорить тебе это. Нурия и я обсуждали это пару дней назад. Я сказала, что если мы не сможем—если мы не сможем всё уладить вовремя, то может, может, мы могли бы подождать—"

"О." Я щурюсь, глядя в небо, в поисках солнца.

"Я собиралась сказать тебе сама, — говорит она теперь тише. — Я просто ждала, чтобы узнать... больше. О том, как может сложиться сегодня. Сегодня утром возникли некоторые непредвиденные препятствия, которые отняли у нас много времени, но я всё ещё надеялась, что мы сможем всё уладить. Все работали очень усердно—Кенджи сказал мне, что есть шанс, что мы всё ещё сможем всё организовать сегодня, но если Нурия—"

"Понятно." Я провожу рукой по волосам, тащу её вниз по шее. "Так ты обсуждала это со всеми? Со всеми, кроме меня."

"Аарон. Мне так жаль. Это звучит ужасно. Я слышу это—я слышу, как сама это говорю, и слышу, как ужасно это звучит."

Я делаю глубокий, дрожащий вдох. Я не знаю, что делать со своими руками или ногами. Они внезапно кажутся колючими; все иголки и булавки. Я хочу сорвать их с тела.

Я смотрю в землю, когда говорю: "Ты передумала? Насчёт женитьбы на мне?"

"Нет", — говорит она, само слово и эмоциональная сила за ним настолько сильны, что я вынужден поднять взгляд. Я вижу муку в её глазах, и чувствую её тоже; она кажется истерзанной чувством вины и покорностью, необычной комбинацией чувств, которую я не могу разобрать. Но её любовь ко мне ощутима. Она берёт мои руки, и чувство усиливается, затопляя моё тело облегчением настолько острым, что я хочу прилечь.

Что-то, кажется, разжимается в моей груди.

"Я люблю тебя", — шепчет она. "Я так сильно тебя люблю. Я просто хочу сделать это правильно—для нас обоих. Я хочу, чтобы у тебя была красивая свадьба. Я думаю, это имеет для тебя больше значения, чем ты думаешь."