— Ты сможешь, — говорю я. — Я позабочусь, чтобы у тебя был шанс сказать все это. Но прошло всего две недели, любимая. У нас нет необходимой инфраструктуры, чтобы это осуществить.

— Но мы над этим работаем, да?

— Мы над этим работаем, — говорит Кенджи. — Что, вообще-то — не то чтобы я оправдывался или что-то в этом роде — но если бы ты не попросила меня расставить приоритеты в реконструкционном комитете, я, вероятно, не отдал бы приказ снести серию небезопасных зданий, одно из которых включало студию Уинстона и Алии, что… — он поднимает руки — …для протокола, я не знал, что это их студия. И снова, не то чтобы я оправдывал свое предосудительное поведение или что-то в этом роде — но как, черт возьми, я должен был знать, что это художественная студия? Она была официально занесена в книги как небезопасная, помечена под снос…

— Они не знали, что она помечена под снос, — говорит Элла, с оттенком нетерпения в голосе. — Они превратили ее в свою студию именно потому, что ее никто не использовал.

— Да, — говорит Кенджи, указывая на нее. — Верно. Но, видишь ли, я этого не знал.

— Уинстон и Алия — твои друзья, — недобро говорю я. — Разве не твое дело знать такие вещи?

— Слушай, чувак, последние две недели с тех пор, как мир развалился, были очень суматошными, окей? Я был занят.

— Мы все были заняты.

— Ладно, хватит, — говорит Элла, поднимая руку. Она смотрит в окно, хмурясь. — Кто-то идет.

Кент.

— Что Адам здесь делает? — спрашивает Элла. Она оборачивается, чтобы посмотреть на Кенджи. — Ты знал, что он придет?

Если Кенджи отвечает, я не слышу. Я вглядываюсь в сильно тонированные стекла в сцену снаружи, наблюдая, как Адам пробивается сквозь толпу к машине. Кажется, он безоружен. Он что-то кричит в море людей, но они не умолкают сразу. Еще несколько попыток — и они успокаиваются. Тысячи лиц поворачиваются, чтобы уставиться на него.

Я пытаюсь разобрать его слова.

И затем, медленно, он отступает, когда десять тяжело вооруженных мужчин и женщин приближаются к нашей машине. Их тела образуют барьер между автомобилем и входом в Убежище, и Кенджи выпрыгивает первым, становясь невидимым и прокладывая путь. Он проецирует свою силу, чтобы защитить Эллу, а я краду его скрытность для себя. Мы трое — наши тела невидимы — двигаемся осторожно ко входу.

Только когда мы оказываемся по другую сторону, в безопасности в пределах границ Убежища, я наконец расслабляюсь.

Немного.

Я оглядываюсь, как всегда делаю, на толпу, собравшуюся прямо за невидимым барьером, защищающим наш лагерь. В некоторые дни я просто стою здесь и изучаю их лица, выискивая что-то. Что угодно. Угрозу, все еще неизвестную, неназванную.

— Эй — отлично, — говорит Уинстон, его неожиданный голос вырывает меня из задумчивости.

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него, и обнаруживаю его потным и запыхавшимся.

— Так рад, что вы вернулись, — говорит он. — Кто-нибудь из вас, случайно, разбирается в починке труб? У нас своего рода канализационная проблема в одной из палаток, и все руки на палубе.

Наше возвращение к реальности быстрое.

И смиряющее.

Но Элла делает шаг вперед, уже протягивая руку к — Боже мой, оно мокрое? — гаечному ключу в руке Уинстона, и я почти не могу в это поверить. Я обвиваю рукой ее талию, оттягивая назад. — Пожалуйста, любимая. Не сегодня. В любой другой день, может быть. Но не сегодня.

— Что? — Она оглядывается. — Почему нет? Я очень хорошо управляюсь с гаечным ключом. Кстати, — говорит она, обращаясь к остальным, — вы знали, что Иан тайно хорош в столярном деле?

Уинстон смеется.

— Это было секретом только для тебя, принцесса, — говорит Кенджи.

Она хмурится. — Ну, мы на днях чинили одно из более поддающихся спасению зданий, и он научил меня пользоваться всем в своем ящике с инструментами. Я помогла ему построить стену, — говорит она, сияя.

— Странное оправдание, чтобы провести часы перед своей свадьбой, выкапывая фекалии из туалета. — Снова Кент. Он смеется.

Мой брат.

Так странно.

Он подходит к нам рассеянной походкой, более счастливая, здоровая версия его, чем я когда-либо видел раньше. Ему потребовалась неделя, чтобы восстановиться после того, как мы доставили его сюда, но когда он пришел в сознание и мы рассказали ему, что случилось — и заверили, что Джеймс в безопасности — он упал в обморок.

И не просыпался еще два дня.

С тех пор он стал совершенно другим человеком. Практически ликующим. Счастливым за всех. Темнота все еще цепляется за всех нас — вероятно, будет цепляться за всех нас всегда…

Но Адам, несомненно, изменился.

— Просто предупреждаю, — говорит он, — что мы теперь делаем по-новому. Нурия хочет, чтобы я выходил туда и проводил общую деактивацию, прежде чем кто-либо войдет или выйдет с территории. Просто в качестве меры предосторожности. — Он смотрит на Эллу. — Джульетта, ты не против?

Джульетта.

Так много вещей изменилось, когда мы вернулись домой, и это была одна из них. Она вернула себе имя. Восстановила его. Она сказала, что, стирая Джульетту из своей жизни, боялась дать призраку моего отца слишком много власти над собой. Она поняла, что не хочет забывать свои годы как Джульетта — или принижать ту молодую женщину, которой она была, сражаясь против всех шансов, чтобы выжить. Джульетта Феррарс — это то, кем она была, когда стала известна миру, и она хочет, чтобы так и осталось.

Только мне позволено называть ее теперь Эллой.

Это только для нас. Связь с нашей общей историей, кивок нашему прошлому, к любви, которую я всегда к ней чувствовал, независимо от ее имени.

Я наблюдаю за ней, пока она смеется со своими друзьями, пока она вытаскивает молоток из инструментального пояса Уинстона и притворяется, что бьет им Кенджи — без сомнения, за то, чего он заслуживает. Лили и Назира появляются ниоткуда, Лили несет маленький комочек собаки, которую они с Ианом спасли из заброшенного здания поблизости. Элла с внезапным криком роняет молоток, и Адам отскакивает в тревоге. Она берет грязного зверя в свои объятия, осыпая его поцелуями, даже когда он лает на нее с дикой свирепостью. И затем она поворачивается, чтобы посмотреть на меня, животное все еще тявкает у нее в ухе, и я понимаю, что у нее слезы на глазах. Она плачет из-за собаки.

Джульетта Феррарс, один из самых страшных, самых прославляемых героев нашего известного мира, плачет из-за собаки. Возможно, никто другой не поймет, но я знаю, что это первый раз, когда она когда-либо держала ее. Без колебаний, без страха, без опасности причинить вред невинному созданию. Для нее это истинная радость.

Для мира она грозная.

Для меня?

Она и есть весь мир.

Поэтому, когда она сваливает создание в мои неохотные объятия, я держу его крепко, не жалуясь, когда зверь лижет мое лицо тем же языком, которым, без сомнения, чистил свои задние лапы. Я остаюсь неподвижным, ничего не выдавая, даже когда теплая слюна стекает по моей шее. Я держусь неподвижно, пока его грязные лапы впиваются в мое пальто, когти цепляются за шерсть. Я так неподвижен, что в конце концов создание утихает, его тревожные конечности успокаиваясь у моей груди. Оно скулит, глядя на меня, скулит, пока я наконец не поднимаю руку, не провожу ею по его голове.

Когда я слышу ее смех, я счастлив.

Три

— Уорнер?

— Мистер Уорнер?

Призыв моего имени в стерео почти заставляет меня вздрогнуть; я поглощаю это удивление с натренированным спокойствием, осторожно отпуская собаку на землю. Я начинаю поворачиваться в направлении знакомых голосов, но освобожденное создание решает ничего не делать со своей свободой, вместо этого поднимая лапу к моим брюкам и снова скуля, его поднятая морда умоляет меня что-то сделать.

Накормить? Погладить?

Оно лает тогда, и я уделяю ему один резкий взгляд, после чего оно утихает, глаза опущены, пока его паршивое тело плюхается на землю, голова покоится на лапах. Собака устраивается так близко ко мне, что ее маленький черный нос стукается о мой ботинок. Я вздыхаю.