— Мистер Уорнер? — снова Касл.

Он и его дочь, Нурия, уставились на меня, последняя прерывает зрительный контакт, лишь чтобы бросить отцу почти незаметный взгляд раздражения.

Я смотрю между ними. Ясно, что эти двое все еще не полностью урегулировали специфику своих ролей здесь.

— Да? — говорю я, даже когда чувство беспокойства расцветает в моей груди.

Касл и Нурия пришли забрать меня для приватного разговора; я чувствую это сразу. То, что мой разум в ответ хватается за гнев, иррационально — я понимаю это даже в момент происходящего — ведь они не могут знать страх, который я испытываю, когда оставляю Эллу. У меня внезапная потребность поискать ее глаза тогда, протянуть руку к ее руке, и я давлю этот импульс, даже когда мой сердечный ритм учащается, симптом новой паники, недавно рожденной в моем теле. Эти реакции начались вскоре после нашего возвращения в Убежище; когда, под саундтрек ужасных криков, безжизненную фигуру Эллы сгрузили с самолета и поместили в медицинскую палатку, где она жила и спала десять из четырнадцати дней, что мы были назад. Это было, одним словом — тяжело. И теперь, когда я не вижу ее, мой мозг пытается убедить меня, что она мертва.

Касл говорит: — Мы могли бы украсть вас на короткое время? Возникло нечто срочное, и мы…

Нурия ставит это заявление на паузу легким прикосновением к предплечью отца. Ее улыбка напряженная.

— Мне потребуется всего несколько минут вашего времени, — говорит она, мельком взглянув на кого-то — на Эллу, вероятно — прежде чем снова встретиться с моими глазами. — Обещаю, это не займет много времени.

Я хочу сказать нет.

Вместо этого я говорю: — Конечно, — и наконец заставляю себя посмотреть на Эллу, чей пристальный взгляд я избегал. Я улыбаюсь ей, пока мой мозг пытается перекрыть собственные инстинкты, произвести необходимые вычисления, чтобы доказать, что мои страхи — проявление воображаемой угрозы. Каждый день, когда Элла остается жива и здорова, это победа, конкретный набор чисел для добавления в столбец, и все это облегчает мне эти расчеты; теперь я способен обрабатывать панику немного быстрее, чем в те первые несколько ночей. Все же — несмотря на мои усилия скрыть это от нее — я чувствовал, как Элла наблюдает за мной. Беспокоится.

Даже сейчас моя улыбка не убедила ее.

Она внимательно изучает мои глаза, пока вручает букет недавно приобретенных инструментов — отвертки? — в руки Кенджи. Она подходит ко мне и тут же берет мою руку, и мне наносится удар эмоциональным закатыванием глаз от нашей аудитории. Чудо, тогда, что любовь Эллы громче; и я так благодарен за успокоение от ее прикосновения, что оно пронзает меня насквозь.

— Что происходит? — говорит она Нурии. — Может, я смогу помочь.

Я ловлю нотку беспокойства от Нурии тогда, и, впечатляюще: это никогда не касается ее черт. Она ухмыляется, когда говорит: — Думаю, у тебя и так сегодня достаточно дел. Уорнеру и мне просто нужно кое-что обсудить. Наедине.

Последнее она говорит в шутливой манере, с намеком, что наше обсуждение может иметь отношение к свадьбе. Я пристально смотрю на Нурию, которая теперь не встречается со мной глазами.

Элла сжимает мою руку, и я поворачиваюсь к ней лицом.

Ты в порядке? — кажется, говорит она.

Она много делала это в последнее время, разговаривая со мной своими мыслями, своими эмоциями.

На мгновение я могу только смотреть на нее. Кажется, бунт чувств сплавился внутри меня, страх и радость, и любовь, и ужас теперь неотличимы друг от друга. Я наклоняюсь, целую ее нежно в щеку. Ее кожа такая мягкая, что меня искушает задержаться, даже когда эмоциональное отвращение нашей аудитории только нарастает.

В последнее время я боялся прикасаться к ней.

На самом деле, я делал немногим больше, чем просто держал ее с тех пор, как мы бежали из Океании. Она чуть не умерла во время полета домой. Она была уже слаба, когда мы нашли Эммалин, потратив большую часть своей энергии на борьбу, чтобы убить ядовитую программу, перезаписывающую ее разум; хуже того, она вырвала техно-устройство из своей руки, оставив зияющую, ужасную рану. У нее все еще шла кровь из ушей, носа, глаз и зубов, когда она прорывалась сквозь свет Макса, сдирая плоть с пальцев в процессе. К этому моменту она была так истощена, что даже с подкреплением Иви ее тело отказывало. Она приземлилась неудачно и сломала бедренную кость, когда выпала из удерживающей камеры Макса, а затем использовала ту малость сил, что у нее оставалось, чтобы сначала убить собственную сестру, а затем поджечь столицу Океании.

Когда адреналин иссяк и я впервые увидел край торчащей через штанину перерезанной кости…

Воспоминание не стоит описания.

Следующие несколько часов были мрачными; у нас не было целителей на обратном рейсе, не было достаточных обезболивающих, ничего, кроме базовой аптечки первой помощи. Элла потеряла так много крови — и испытывала такую мучительную боль — что скоро потеряла сознание. У меня не было сомнений, что она умрет, прежде чем мы коснемся земли. То, что она пережила этот ужасный перелет, было само по себе чудом.

Когда мы наконец прибыли на базу, Соня и Сара сделали все возможное, чтобы помочь Элле, но они не давали никаких обещаний; даже когда физические травмы Эллы заживали, она не реагировала. Она была неспособна даже открыть глаза.

Днями я не был уверен, что она выживет.

— Аарон…

— Секреты, — шепчу я, заставляя себя отстраниться. — Не о чем беспокоиться.

Она изучает мои глаза. Я чувствую, как она тихо ведет войну, счастье и сомнение борются за господство.

— Хорошие секреты? — надеясь, спрашивает она.

Мое сердце сжимается от мягкости в ее голосе, улыбки, которая зажигает ее глаза. Я никогда не перестаю удивляться тому, как умело она разделяет свои эмоции, даже на фоне стольких жестокостей.

Элла сильна там, где я всегда был слаб.

Я давно потерял веру в людей — в мир. Но сколько бы кровопролития и тьмы она ни переживала, Элла, кажется, никогда не теряет надежды на человечество. Она всегда стремится построить лучшее будущее. Она всегда нежна и добра с теми, кого любит.

Мне до сих пор так странно, что я один из этих людей.

Я чувствую гул растущего нетерпения Касла и Нурии, и мое негодование становится только больше; я создаю свежую улыбку для Эллы и ухожу, делая это, оставив ее вопрос без ответа. Я не знаю, что нужно Нурии от меня, но боюсь, ее новости мрачны; без сомнения, жизнь Эллы подвергается риску каким-то новым способом, которого мы не предвидели.

Одна мысль об этом наполняет меня страхом.

Невольно я чувствую, как дрожат мои руки; я засовываю их в карманы, пока иду. Неуверенный лай паршивой собаки вскоре сопровождается звуком ее лап, стучащих по земле, маленький зверь набирает скорость, спеша не отставать от меня. Ненадолго я закрываю глаза.

Это место — зоопарк.

Даже признавая важность нашей работы, в моем уме остается до обидного большая часть, которая находит всех здесь отвратительными — все здесь отвратительным.

Я устал.

Я не хочу ничего больше, чем сбежать от этого шума с Эллой. Я хочу, прежде всего, чтобы она была в безопасности. Я хочу, чтобы люди перестали пытаться убить ее. Я хочу, впервые в жизни, жить в мире, не потревоженным; я хочу, чтобы меня требовал никто, кроме моей жены.

Это, понимаю я, недостижимые фантазии.

Касл и Нурия оба кивают мне, когда я подхожу, указывая, что я должен следовать за ними, когда они сворачивают на тропинку. Я уже знаю, что они направляются в офис Нурии и Сэма — ласково названный командным пунктом — где у нас было много подобных встреч.

Я оглядываюсь только один раз, надеясь поймать последний взгляд на лицо Эллы, и вместо этого натыкаюсь на Кенджи, чьи мысли настолько громки, что их невозможно игнорировать. Я испытываю вспышку гнева; я знаю, что он последует за мной еще до того, как он двинется в моем направлении.

Между ним и собакой, преследующей меня, я бы выбрал собаку.