«Я не могу отвести взгляд. Я пытаюсь отвести взгляд и не могу. Это как если бы ребёнок родился с полным набором зубов».

«Да! *Именно!* Именно так!»

«Но и мило тоже».

«Ага». Кенджи вздыхает. — «Мило тоже».

«Эй, ты знал, что у него есть ямочки? Я не знал, что у него есть ямочки».

«Да брось, чувак, это уже старая новость…»

«Могли бы вы двое просто… пожалуйста… *помолчать* секундочку?» — говорит Элла, зажмуриваясь. — «Хотя бы на одну секунду?»

Кенджи и Уинстон изображают, как застёгивают молнию на ртах, прежде чем отступить на шаг, подняв руки в знак капитуляции.

Элла прикусывает губу, прежде чем встретить мои глаза.

«Итак, — говорит она. — Что думаешь?» Она сцепляет, расцепляет руки. — «Ты занят этим утром? Есть кое-что, что я хочу тебе показать… кое-что, над чем я работала последние несколько…»

Я забираю её в свои объятия, и она смеётся, затаив дыхание, как раз пока не встречает мои глаза. Её улыбка вскоре сменяется взглядом… мягкостью в её выражении, которая, вероятно, отражает моё собственное. Я всё ещё чувствую очертания той маленькой бархатной коробочки у своей ноги; я носил её с собой повсюду, слишком боясь оставить, слишком боясь потерять надежду.

«Я люблю тебя», — шепчу я.

Когда я целую её, я вдыхаю её, вдыхая аромат её кожи, пока провожу руками вниз по её спине, притягивая её крепче. Её реакция мгновенна; её маленькие руки поднимаются по моей груди, чтобы завладеть моим лицом, держа меня близко, пока она углубляет поцелуй, вставая на цыпочки, медленно обвивая руками мою шею.

Запальная искра в моём теле вспыхивает огнём.

Я неохотно отрываюсь, и только потому, что помню про аудиторию. Тем не менее, я прижимаюсь лбом к её, удерживая её близко.

Я снова улыбаюсь. Как обычный идиот.

«Ну ладно, это приняло мерзкий оборот».

«Уже закончилось?» — спрашивает Кенджи. — «Мне пришлось закрыть глаза».

«Не знаю. Думаю, может, закончилось, но на твоём месте я бы держал глаза закрытыми ещё минутку, на всякий случай…»

«Можете вы двое оставить свои комментарии при себе?» — говорю я, поворачиваясь к ним лицом. — «Неужели так невозможно для вас просто порадоваться за…»

Слова замирают у меня в горле.

Уинстон и Кенджи оба с сияющими глазами и улыбками, оба не в силах сдержать огромные улыбки.

«Поздравляю, чувак», — мягко говорит Кенджи.

Его искренность настолько неожиданна, что поражает меня прежде, чем у меня появляется шанс надеть доспехи, и последствия оставляют меня ошеломлённым.

Незнакомый, подавляющий жар вспыхивает у меня в голове, в груди, покалывая белки глаз.

Элла берёт меня за руку.

Я не могу не изучать лицо Кенджи; я изумлён добротой там, счастьем, которое он ничего не делает, чтобы скрыть. С каждой секундой становится всё очевиднее, что он сыграл большую роль в осуществлении планов Эллы, чем я мог предположить, и я испытываю истину тогда — чувствую её отчётливо, впервые — осознание как физический толчок.

Кенджи искренне хочет, чтобы я был счастлив.

«Спасибо», — говорю я ему.

Он улыбается, но это лишь проблеск движения. Всё остальное — в его выражении, в сжатом кивке, который он даёт мне в ответ.

«Всегда», — тихо говорит он.

Мгновение тишины, прерываемое только звуком, как Уинстон шмыгает носом.

«Ладно, хорошо, это был действительно прекрасный момент, но вам, ребята, нужно прекратить, прежде чем я начну плакать», — говорит он, смеясь даже, когда стаскивает очки, чтобы потереть глаза. — «Кроме того, у нас ещё дохрена работы».

«Работа, — говорю я, вглядываясь в небо в поисках солнца. — Конечно». Не может быть намного позже восьми утра, но я обычно за своим столом гораздо раньше. — «Мне нужно будет ненадолго заскочить в командный центр. Как долго, вы думаете, нас не будет сегодня? Мне нужно перенести несколько звонков. Есть срочные материалы, которые я должен сегодня доставить, и если я…»

«Не та работа, — говорит Кенджи, странная улыбка на его лице. — Тебе не нужно беспокоиться об этом сегодня. Всё улажено».

«Улажено?» — хмурюсь я. — «Как?»

«Джульетта уже уведомила всех прошлой ночью. Очевидно, мы не можем полностью выпасть из работы, но мы разделили сегодняшние обязанности. Мы все будем работать посменно». Он колеблется. — «Не вы двое, очевидно. Оба ваших расписания очищены на сегодня».

Каким-то образом это больший сюрприз, чем всё остальное.

Если наши расписания очищены, значит, сегодняшний день не был каким-то спонтанным решением. Значит, вещи не просто удачно сложились вовремя, чтобы это произошло.

Это было организовано. Спланировано заранее.

«Кажется, я не понимаю, — медленно говорю я. — Насколько я ценю выходной, это не должно занять намного больше часа. Нам нужен только регистратор и пара свидетелей. У Эллы даже нет платья. Нурия сказала, что не было времени приготовить еду, или торт, или даже выделить людей, чтобы помочь с организацией, так что это не…»

Элла сжимает мою руку, и я встречаю её глаза.

«Я знаю, мы договорились сделать что-то очень скромное, — тихо говорит она. — Я знаю, ты не ожидал многого. Но я подумала, тебе, возможно, понравится это больше».

Я смотрю на неё, ошеломлённый. «Что *это* больше?»

Как по сигналу, Брендан появляется из-за угла со своей бело-белёсой головой. «Доброе утро всем! Можно провести всех? Или вам, народ, нужна ещё минутка?»

Уинстон загорается при виде него, уверяя Брендана, что нам нужно всего несколько минут.

Брендан говорит: «Понял», — и promptly исчезает.

Я поворачиваюсь к Элле, мой разум вихрится.

За исключением праздничного торта, которым она меня удивила в прошлом месяце, в моей жизни очень мало чего, что могло бы предложить мне точку отсчёта для этого опыта. Мой мозг воюет сам с собой, понимая — будучи неспособным понять — то, что теперь кажется очевидным. Элла организовала что-то сложное.

Втайне.

Вся её прежняя уклончивость, её полуправды и отсутствующие объяснения — мой страх, что она что-то скрывала от меня…

Внезапно всё обретает смысл.

«Как долго ты это планировала?» — спрашиваю я, и Элла заметно напрягается от возбуждения, излучая ту радость, которую я когда-либо чувствовал только в присутствии маленьких детей.

Это почти отнимает у меня дыхание.

Она обвивает руками мою талию, заглядывая мне в лицо. «Ты помнишь, когда мы летели домой на самолёте, — говорит она, — и адреналин спал, и я начала как бы сходить с ума? И я продолжала смотреть на торчащую из ноги кость и кричать?»

Из всех вещей, это было не то, что я ожидал от неё услышать.

«Да, — осторожно говорю я. У меня нет интереса вспоминать события того полёта. Или обсуждать их. — Помню».

«И помнишь, что я тебе сказала?»

Я отвожу взгляд, вздыхая, пока смотрю в точку вдалеке. «Ты сказала, что не сможешь надеть свадебное платье с торчащей частью кости».

«Ага, — говорит она, и смеётся. — Вау. Я была довольно не в себе».

«Это не смешно», — шепчу я.

«Нет, — говорит она, проводя руками вверх по моей спине. — Нет, не смешно. Но это было странно, как ничто не обретало смысла в моей голове. Мы только что прошли через ад, но всё, о чём я могла думать, глядя на себя, — это насколько непрактично так сильно истекать кровью. Я сказала тебе, что не смогу выйти за тебя, если кровотечение не остановится, потому что тогда я запачкаю кровью всё своё платье, и твой костюм, и тогда мы оба будем покрыты кровью, и всё, к чему мы прикоснёмся, будет окровавлено. И ты…» — она делает глубокий вдох — «…ты сказал, что женишься на мне прямо тогда. Ты сказал, что женишься на мне с моими кровоточащими зубами, с видимо сломанной ногой, с засохшей кровью на лице, с кровью, капающей из ушей».

Я вздрагиваю от этого, от воспоминания о том, что с ней сделал мой отец. Что сделали её собственные родители. Элла так много страдала и жертвовала ради этого мира — всё чтобы поставить Переустройство на колени. Всё потому, что она так заботилась об этой планете и людях на ней.