В Габсбургской империи Мария Терезия (1745–1780) и Иосиф II (1780–1790) ограничили количество дней барщины и предоставили крепостным крестьянам определенные права. В ходе образовательной реформы 1775–1781 годов вводилось обязательное начальное образование, кроме того, значительно увеличивалось количество школ, в том числе приходских, в которых обучение велось на местном языке. Оба монарха проявляли религиозную толерантность: церкви на новых территориях получили те же права, что и преобладающая в империи Римско-католическая церковь. Это решение принесло особую пользу Униатской церкви, переименованной в 1774 году в Греко-католическую, где часть «греко» отсылает к византийскому обряду. Униатские священники стали получать государственное жалованье. В 1807 году власти способствовали восстановлению митрополичьей кафедры в галицийской столице Львове. Чтобы поднять образовательный уровень греко-католического духовенства, австрийское правительство основало в Вене семинарию (1775), которую затем расширили и перенесли во Львов (1784). В 1784 году был открыт Львовский университет. Первые двадцать лет при нем действовал «русинский коллегиум» (studium Ruthenum). Здесь учились украинские студенты, которые пока были не в состоянии слушать лекции на латинском и немецком языках[61].

Преемники Иосифа II Леопольд II (1790–1792) и Франц I (1793–1835) отменили некоторые его реформы, но от многих нововведений отказаться было уже невозможно. Однако в национальной политике произошли важные перемены. Габсбургская империя представляла собой пеструю мозаику, включающую множество национальностей; эти национальности даже со временем не могли бы раствориться в немецкой культуре австрийской правящей элиты, поскольку австрийцы составляли меньшинство населения. (На самом деле до появления современной национальной идеи и массовой политики имперские чиновники едва ли обращали внимание на ассимиляцию меньшинств, — их главной заботой было обеспечение лояльности к династии.) Если Иосиф II ограничивал власть местных элит в пользу централизованного государственного аппарата, то его преемники предпочитали сотрудничать с правящими классами в разных провинциях. Так, например, в Галиции чиновники нашли общий язык с польской знатью, к большому недовольству украинского крестьянства и духовенства.

8. Император Александр I

Российская императрица Екатерина II (1762–1796) принципы Просвещения понимала иначе, нежели ее современник Иосиф II. В 1783 году, как раз тогда, когда Иосиф старался облегчить положение крепостных крестьян в Австрии, она установила крепостное право на Левобережье, в бывших землях Гетманата. Как и австрийские власти, Екатерина содействовала развитию образования и заботилась о священнослужителях, однако ее действия приводили лишь к дальнейшему поглощению украинских земель, где преподавание велось исключительно на русском языке, а украинское православное духовенство давным-давно стало частью Русской православной церкви. (На территориях, аннексированных у Польши в конце XVIII века, еще действовала Униатская церковь, однако Екатерина начала процесс обращения униатов в православие.)

Высшее образование активно развивалось при другом «просвещенном» монархе — Александре I (1801–1825). В 1805 году по инициативе местного дворянства в российских землях Украины, в Харькове, был основан первый университет. Преемник Александра Николай I (1825–1855) стоял на охранительных позициях; в 1834 году он учредил Киевский университет, который должен был стать оплотом русской культуры на Правобережье, — до сих пор культура этого региона находилась под польским влиянием. Между тем подход российских чиновников существенно отличался от позиции австрийских властей, полагавших, что на своем родном языке крестьяне-русины будут лучше внимать императорским указам и церковным наставлениям, чем на немецком. Российские министры, многие из которых происходили из ассимилированных казацких фамилий, считали украинцев «малороссийской ветвью русского народа», а украинский язык — не более чем диалектом русского. При таких условиях образование для украинцев было равнозначно ассимиляции в русскую культуру.

Все это свидетельствует о том, что в России национальные проблемы носили совершенно иной характер, нежели в Австрии. Австрийцы были незначительным меньшинством в собственной империи, в то время как русские в России составляли примерно половину населения. До конца XIX века российское правительство не уделяло серьезного внимания ассимиляции меньшинств: чиновники удовлетворялись лояльностью к династии, а в случае с восточными славянами — к Православной церкви. Но это не означало, что имперская бюрократия признавала украинцев и белорусов отдельными этническими группами. Напротив, их считали частью русского народа, и таким образом «русских» в империи Романовых оказывалось большинство[62]. В течение почти всего XIX века государство игнорировало существующие национальные различия, что для украинцев имело как положительные, так и отрицательные последствия. Будучи причисленным к титульной нации, любой чиновник-«малоросс» получал возможность сделать хорошую карьеру[63]. Но как единая группа украинцы не могли развивать свою культуру, издавать книги на украинском языке или создавать украинские организации.

Украинское возрождение в Российской империи началось с Левобережья, и это объясняется не только сохранившимися в этих местах казацкими традициями. В начале XIX века почти вся местная знать, которая происходила из казацкой старшины, ассимилировалась в русскую культуру (на Правобережье такой же процесс наблюдался двумя столетиями ранее, когда русинская шляхта переняла польскую культуру). Некоторые местные жители все еще испытывали ностальгию по былым правам и вольностям гетманской державы, которой правили их предки. Но интерес этих людей к прошлому был сродни тому, что ощущает любитель древностей; чтобы начался процесс, который мы называем «национальным возрождением», должна была возникнуть идея национальности. Новой социальной группой, которая впервые начала апеллировать не к давним казацким вольностям, а к национальным особенностям современного украинского крестьянства, стала украинская интеллигенция[64].

Развивающееся государство нуждалось в чиновниках и учителях, что в конце XVIII века привело к увеличению числа коллегиумов и университетов. Однако вскоре выяснилось, что их выпускники склонны к вольнодумству. Среди прочего интеллигенция разработала современную концепцию национальности как эгалитарной общности, основанной на едином языке и культуре, — в противовес устоявшейся социальной иерархии многонациональных империй, державшихся на лояльности к трону. Украинской интеллигенции особенно пришлись по душе идеи немецкого философа-романтика Иоганна Готфрида Гердера, который в трактате «Письма для споспешествования гуманности» (1793–1797) превозносил народную крестьянскую культуру как основу нации. Гердер был высокого мнения об Украине, он называл ее «новой Грецией» и предсказывал небывалый расцвет в будущем.

Интерес интеллигенции к простому народу, его языку и традициям определил наступление первой, «академической» стадии украинского возрождения, стадии собирания традиций. Впрочем, едва ли эти первопроходцы помышляли о какой-либо конкретной национальной программе, в большинстве случаев ими двигало желание защитить интересы своей социальной группы или же простой этнографический интерес. Так, в начале XIX века появились новые работы по украинской истории (на русском языке), что было связано с тогдашними спорами о том, кто из бывшей казацкой старшины может претендовать на статус российского дворянина. В 1800-е годы была написана популярнейшая «История русов», ходившая в рукописных списках; ее автор превозносил казаков и выступал за самоуправление. Историк Дмитрий Бантыш-Каменский придерживался другого мнения: в четырехтомной «Истории Малой России» (1822) он представлял малороссов, по его словам, столь же прославленных, как и их история, частью русского народа и верными слугами престола. Текст Бантыш-Каменского отвечал интересам казацких претендентов на дворянство и в то же время удовлетворял имперских чиновников[65].