Вокруг широкого массивного стола в большом кабинете Адольфа Гитлера сгрудились начальник штаба Объединенного командования Вермахта Кейтель, начальник оперативного управления Йодль, главнокомандующий сухопутными войсками Браухич и начальник Генштаба сухопутных войск Гальдер.

На столе перед ними лежали развернутые карты Восточной Европы, поверх которых были разложены папки с грифом «Fremde Heere Ost» — «Иностранные армии Восток». Фюрер, ткнув в карту указательным пальцем, произнес:

— Польша пала за месяц. Независимость Франции доживает последние дни. Англичане бегут с континента. А здесь… — он резко ткнул пальцем в контуры Советского Союза, — все еще остается наш последний, идеологический враг, распространяющий заразу иудобольшевизма. И ее необходимо устранить. Вопрос только в том, когда и как?

Генерал-полковник Гальдер, сухой и педантичный, поправил пенсне и заговорил:

— Мой фюрер, прежде чем говорить о «когда», необходимо трезво оценить «кого». Данные от полковника Кинцеля из FHO рисуют неоднозначную картину. С одной стороны противник обладает колоссальной численностью населения и гигантскими ресурсами. С другой у него имеются очевидные системные проблемы, ярко проявившиеся в Финляндии.

— Именно! — оживился Гитлер. — Если бы не генерал Жуков, они бы напрочь увязли в снегах Карелии против крошечной финской армии! Их генералы бездарны, солдаты не обучены, техника примитивна! Это колосс на глиняных ногах!

— Не совсем так, — осторожно возразил Браухич, обменявшись взглядом с Гальдером. — Да, финская кампания выявила их слабости в организации, снабжении, взаимодействии родов войск, но нельзя забывать и о Халхин-Голе.

Йодль молча кивнул.

— Да. Там действовала совершенно иная группировка под командованием того же самого Жукова, — продолжал Браухич. — И действовала она эффективно и жестко, применяя массированные танковые удары при мощной артиллерийской и авиационной поддержке. Японская Квантунская армия потерпела сокрушительное поражение. Это говорит о том, что у русских есть кадры, способные учиться и применять современные методы войны.

— Японцы! — отмахнулся Гитлер, но в его голосе прозвучала неуверенность. — Они сражались по средневековым самурайским понятиям. Тогда как наша армия — это отлаженная машина, созданная для блицкрига.

— Безусловно, — поспешил согласиться Кейтель. — Однако факт остается фактом. Русские не просто отбили атаку, они провели классическую операцию на окружение и уничтожение. И сделали это в условиях, приближенных к тем, в которых предстоит действовать нам, а именно в условиях маневренной войны в степной местности.

В кабинете наступила тягостная пауза. Гитлер встал и зашагал вдоль стола.

— Что же вы предлагаете? Ждать, пока они сами исправят свои ошибки? Пока этот Жуков научит всю их Красную Армию воевать?

— Мы предлагаем учитывать оба фактора, — четко сказал Гальдер. — Их армия это чудовищный организм. Да, медлительный, неуклюжий, с закупоренными артериями управления. И все-таки у него здоровое, сильное сердце — это солдат, способный терпеть лишения и умирать на позиции. И появляются отдельные личности, я бы их назвал, нервными узлами. Такие, как Жуков. Наша стратегия должна строиться на параличе организма до того, как эти узлы смогут передать импульсы всему телу.

Он наклонился над картой и продолжал:

— Мы должны планировать не линейное наступление, а серию глубоких, сокрушительных танковых ударов по сходящимся направлениям. Цель должна быть не в захвате территории, а в окружении и уничтожении основных группировок войск большевиков западнее линии Днепра и Западной Двины в первые же недели. Лишить их мобильных резервов, посеять нерабериху в управлении. Пока их штабы поймут, что происходит, пока такие командиры, как Жуков, будут пытаться организовать контрудары, война будет уже выиграна.

— А если Жуков уже сейчас что-то предпринимает? — вдруг спросил Йодль. — Наши источники в Киеве сообщают о необычной активности. Масштабные учения, пересмотр оборонительных планов, попытки технической модернизации. Он командует самым большим и, потенциально, самым сильным округом.

Гитлер остановился и уставился на карту Киевского Особого военного округа.

— Тогда тем более нельзя давать им времени! — прошипел он. — Каждый месяц, который мы дадим Сталину и его выскочкам-генералам, будет стоить нам крови немецких солдат. План «Барбаросса»… — он произнес это слово впервые, — должен быть готов как можно скорее. И он должен быть беспощадным, как удар молота. Чтобы раздавить этого колосса до того, как он успеет пошевелить пальцем. Пока они спорят о том, какие танки строить и как налаживать связь, наши дивизии будут уже под Смоленском и Киевом!

Фюрер опустился в кресло с готической спинкой, и его глаза горели фанатичной уверенностью и продолжил:

— Русские победили японцев в степи и с трудом одолели финнов в лесу. Это доказывает их негибкость. Наша сила заключается в универсальности и скорости. Мы пройдем через их оборону, как горячий нож через масло. А отдельные талантливые генералы… Что ж, их героизм будет бесполезен в условиях общего краха. Работайте над планом, господа. И помните, что решение уже принято. Осталось лишь определить дату и детали.

Совещание подходило к концу. Генералы собирали бумаги. Их лица были задумчивы. Они видели риски, которые фюрер предпочитал игнорировать, но логика его была жесткой и, в своей параноидальной убежденности, не лишенной смысла.

Дать России время означало позволить ей исправить самые вопиющие недостатки, проявившиеся в Финляндии. Ударить сейчас, опираясь на собственную непревзойденную военную машину, значило сделать ставку на то, что гигантская, но неуклюжая советская система не выдержит первого же страшного удара.

И в этой ставке фигура комкора Жукова, где-то в далеком Киеве, уже занимала свое, пока еще не осознанное ими до конца, место. Он был тем самым «нервным узлом», который следовало либо парализовать в первую очередь, либо… не дать ему вовремя проснуться.

Киев, штаб КОВО

— Слушаю вас, — я поднял голову.

Семенова. Вот уж не ожидал.

— Что вы здесь делаете, Галина Ермолаевна? Вам запрещено приходить в штаб округа.

— Не волнуйтесь, Георгий Констанинович, никто и не заметил, как я пришла. Даже вышедшие отсюда командиры.

Я огляделся. Дверь, выходящая в коридор была приотворена. Как же Семенова могла пройти по нему незамеченной? Да и в здание как могла попасть? Прежний пропуск она сдала, а нового ей выдать были не должны.

— И как вы здесь оказались, товарищ Семенова?

— Ведь я архитектор и прекрасно знаю, как устроены это и окружающие здания. Я подняла документы и узнала, что еще во время Первой Мировой несколько зданий в районе Липки были связаны подземными ходами. Ими даже вовспользовались в военных целях в 1918 году, когда немецкие войска вошли в город. Так были эвакуированы архивы 3-й армии. Через эти ходы некоторые офицеры гетмана Скоропадского ушли от петлюровцев. Потом входы в них были замурованы. Я позволила себе некоторую вольность, проникнув из здания моего нынешнего местоположения, сюда, к вам.

И она показала на тонкую прямоугольную щель, проходившую по штукатурке простенка между углом и стеной, где висела карта. Кто бы мог подумать, что в таком месте скрывается потайная дверь.

— Вы полны сюрпризов, Галина Ермолаевна, — усмехнулся я. — То подземные полости под будущим укрепрайоном, теперь вот тайные ходы.

— Я хочу только расширить ваши возможности, Георгий Константинович. И по возможности, уберечь от ошибок. В рамках своих профессиональных возможностей, разумеется.

— Благодарю, — сухо кивнул я. — Передадите схему ходов в распоряжение начальника особого оперативного отдела.

— Я это сделаю, но не только это.

— Что же, товарищ Семенова?

— Эти ходы нельзя просто открыть и пользоваться ими, их нужно приспособить для нужд возможной обороны города, либо, в случае его захвата армией врага, для подпольной борьбы с ним.