Суслов не стал делать вид, что ошеломлен известием.

— Понимаю, товарищ командующий, — откликнулся он. — Какие рассматриваете версии?

— Версий пока нет. Работает Грибник и его люди. Прошу вас, задействовать возможности особого отдела. Проверить все сообщения о подозрительных лицах в городе за последние сутки. Особенно о тех, кто прибыл в Киев недавно и здесь не прописан. Всех, кто мог быть связан с повседневной жизнью моей семьи. Изучите списки неблагонадежных, бывших белогвардейцев, националистов, которые могут быть в городе или его окрестностях. Это может быть месть или акция устрашения.

— Могла быть и немецкая разведка, — тихо сказал он. — Или румынская. Чтобы вывести из строя лично вас.

— Не исключаю. Действуйте. Координируйте ваши действия с группой Грибника. Докладывайте мне лично каждый час.

Майор госбезопасности встал, кивнул и вышел. В кабинете снова воцарилась тишина. Я открыл папку с текущими документами, попытался сосредоточиться на плане учений «Меч». Не получалось.

Цифры и стрелки на карте расплывались перед глазами. Я с силой сжал перо, пока костяшки пальцев не побелели. Нужно было держать себя в руках. Любая эмоция — слабость. Слабость, которую могут использовать враги.

Прошел час. Никаких вестей не поступило. Я прошелся по кабинету, остановился у карты Киева. Липки. Тихий городской район. Наверняка, кроме обычных хулиганов, других нарушителей порядка там днем с огнем не сыщешь.

Обычные постовые милиционеры вражеской разведке или другим профессионалам не страшны. А в том, что похищение дело рук профессионалов, можно было не сомневаться. Все рассчитано точно.

Дочки привыкли доверять военным. А похитители выбрали момент, когда девочки были наиболее уязвимы — по пути в детсад, без сопровождения, не считая полуслепой и глуповатой домработницы.

Раздался резкий звонок внутреннего телефона. Я схватил трубку.

— У аппарата Жуков.

— Это Грибник. Нашли машину. «Эмка», служебная, закреплена за отделом кадров Приволжского военного округа. Номерные знаки с нее сорваны, но описание, данное двумя свидетелями, совпадает. Машину бросили на пустыре за Куреневкой, в районе частной застройки. Внутри чисто. Ни следов, ни вещей. Осмотр проводят наши специалисты.

— И дальше?

— Один из дворников на улице Шелковичной видел, как двух девочек в школьной форме и женщину средних лет уговаривал сесть в машину мужчина в форме капитана бронетанковых войск. Дворник не придал значения — подумал, родственник. Запомнил только, что у капитана были рыжие усы и шрам на левой щеке.

— Шрам, — повторил я. — Это хорошо. Ищите по этому признаку. Проверьте всех военнослужащих Киевского гарнизона с подобными приметами. А также — прибывших в командировку из других частей. Хотя этот капитан может оказаться и не капитаном вовсе.

— Уже начали, товарищ командующий. То, что машина из ПриВО может оказаться подставой, попыткой запутать следы, намеком на то, что к этому происшествию могут быть причастны люди оттуда. У вас есть недоброжелатели в этом округе?

— Даже если и есть, вряд ли эти недоброжелатели опустятся до похищения девочек, — сказал я. — Ищите детей. Все остальное — потом.

— Понял. Как только будет информация — доложу.

Я повесил трубку. Рыжие усы, шрам. Слишком театрально. Я бы сказал — навязчиво театрально. Мы будем гоняться за рыжеусым командиром со шрамом, а он их отклеит, грим смоет, переоденется в штатское и привет.

Профессионал на такую маскировку не пойдет, даже при желании сбить сыщиков со следа. Профессионал постарается остаться неприметным. Значит, это какая-то хитрая игра. Дверь приоткрылась, вошел Суслов.

— Предварительные данные, товарищ командующий, — начал он. — За последние трое суток в Киев прибыли и официально не выехали семнадцать человек, род занятий которых вызывает сомнения. Шестеро из них — мужчины призывного возраста. Ведутся проверки. Также установлено, что за вашей квартирой в течение последней недели велось наблюдение. Сообщил дворник соседнего дома. Он заметил мужчину, который несколько дней подряд сидел на лавочке с газетой, но не столько читал ее, сколько поглядывал на дверь подъезда. По описанию — средних лет, в кепке и темном пальто. Дворник не придал значения его пребыванию, вспомнил только сейчас, когда начали опрашивать.

— Передайте это описание Грибнику. Скоординируйте ваши действия.

— Уже передал. И еще один момент. Вчера вечером на квартиру к вашему соседу, командиру 4-го кавалерийского корпуса комкору Рябышеву, приходил неизвестный, представился курьером из штаба. Однако в штабе корпуса таких поручений не давали. Человека задержали, он оказался мелким воришкой, искал, что стащить. Однако совпадение странное.

— Не совпадение, — сказал я. — Разведка. Смотрели на режим охраны, на распорядок. Рябышев живет этажом ниже. Могли перепутать или проверяли обстановку в целом. Допросите этого воришку еще раз. Кто его нанял, если нанял.

Майор сделал пометку и вышел. Я остался один. И хотя органы работали, девочек они пока не нашли, но я не собирался нервно заламывать руки по этому поводу и носиться по кабинету. Я предпочел рассуждать как противник.

Зачем похищать детей командующего округом? Первое — попытка шантажа. Чтобы заставить меня что-то сделать или, наоборот, не сделать. Второе — попытка устранения. Не физического, конечно, а чтобы вывести меня из строя как командира, спровоцировав на неадекватные действия. Не самый глупый вариант, между прочим. В такой ситуации любой мужик может сорваться.

Третье — дискредитация. Чтобы показать, что я не могу обеспечить безопасность даже собственной семьи, а значит, не справляюсь с обязанностями командующего округом. Четвертое — провокация. Чтобы заставить меня использовать служебные ресурсы для личных целей, а затем обвинить в злоупотреблении властью.

Каждый вариант требовал своей тактики. Если шантаж — значит, скоро будет контакт, послание с условиями. Если устранение или дискредитация — дети уже могли быть мертвы… Эту мысль я отсек сразу.

Нет, вряд ли… Кто бы они ни были, им нужен рычаг давления на меня. А давление это будет продолжаться, пока дочки живы или… пока не освобожу их, а я это обязательно сделаю. Телефон звонил снова. Взяв трубку, я услышал голос дежурного по штабу.

— Товарищ командующий, к вам просится гражданка. Говорит, что у нее срочная информация по вашему личному делу. По документам — Клавдия Семеновна Полторацкая, ваша соседка по дому.

— Проводите.

Через минуту в кабинет вошла пожилая женщина в скромном темном платье и платке. Ее руки дрожали, но глаза смотрели прямо и удивительно спокойно. Кажется, я ее встречал в подъезде или во дворе.

— Товарищ Жуков, простите за беспокойство… Я живу в семнадцатой квартире. Муж мой, Михаил Петрович Полторацкий, сверхсрочник, шофер в гараже округа… Так вот, сегодня утром, когда ваши девочки вышли, я смотрела в окно. Видела, как к ним подъехала машина. Из нее вышел мужчина. Он что-то сказал Эрочке. Она, умница… Я видела, сначала покачала головой, потом посмотрела на домработницу, и та что-то ей сказала… И девочки обе сели в машину. А мужчина… у него лицо странное. Плоское, знаете, как маска. И улыбка нехорошая.

— Плоское? Бледное?

— Нет… Ровное. Как будто краской намазано или пудрой. А глаза — очень живые. И усы… усы были ненастоящие, я теперь это понимаю. Они были криво приклеены.

Что ж, если соседке не привиделось со страху, то на лице похитителя действительно была маска. Вернее — актерский грим. И шрам и усы в самом деле могли быть накладными.

— Вы больше ничего не заметили? Номер машины? Какие знаки различия были на форме у мужчины?

— Номера я не разглядела, солнышко слепило. Знаков — тоже. А форма… обычная, как у всех. Фуражка, гимнастерка… А вот сапоги точно были не красноармейские, а хромовые, командирские, очень новые, даже блестели. И он, когда сел за руль, рывком двинулся с места, как будто не привык еще к машине.

— Спасибо вам, Клавдия Семеновна, — сказал я. — Вы очень помогли.