Он говорил эти слова без высокопарности и пафоса, сухо и обыденно, словно зачитывал список покупок в продуктовом магазине.

— Прекрати нести этот бред. Нет никакого Древа. Вообразил из себя спасителя человечества и мессию. Да ты просто психованный шизик, настолько пустой и никчемный, что тебе пришлось выдумать сверхидею ради того, чтобы оправдать свое бессмысленное существование.

Я хотел его разозлить. Меня бесило его равнодушие и скука в голосе. Но он похоже был не пробиваемым. Плевать он хотел на мои слова.

— Сегодня я покончу с тобой и продолжу свою службу. Впереди много работы. Если не прополоть сорняки, то скоро весь сад зарастет грязью.

— Да что ты такое несешь? Какие сорняки? Какая грязь? Ты больной на голову человек, Бельский.

Тень недовольно зашипел на меня из глубины. Он хотел жить и не одобрял мое настойчивое желание потыкать палкой в ядовитую змею.

Силуэт сдвинулся с места. Человек вошел в комнату и сел на единственный целый стул. Мастер банных дел, наследник идей Общества Духовных Садовников, продолжатель дела своего отца и прадеда, Иван Иванович Бельский, тот самый маньяк-убийца Садовник, на которого я вместе с следственной группой Амбарова охотился уже несколько недель.

— Ну вот и настала развязка. Для тебя сегодня все закончится. А мне предстоит продолжить работу, — сказал Бельский.

— Что с профессором? — спросил я.

— Пока он жив, но это ненадолго. Он человек одинокий, на пенсии. Сам он выйти из этого состояния не сможет, так и просидит, пока не сдохнет от голода.

— Ты больной на голову, — зло выдохнул я.

— Да прекрати. Вы помеха на моем пути. Помеху надо устранить. Не более того.

— Где мы?

— А ты не узнал? В доме моего отца. Мы вернулись к моему истоку. Ментов здесь нет. Никто нас не потревожит. Удивительное дело, я думал, что никто не помнит о Обществе Духовных Садовников. Что о его деятельности помнил только мой отец. Остальные все умерли. И тут появляешься ты со своими расспросами. Я всегда был против ветки на теле, слишком приметно, но отец говорил, что это очень важный элемент.

Тут мы подошли к самому важному вопросу. К цепочке духовного наследия, которая связала девятнадцатый век и двадцатый.

— Твой прадед и отец убивали в двадцать девятом и пятьдесят четвертом? — спросил я.

— Они не убивали. Они отсекали лишние ветви. В двадцать девятом начал прадед, ты все верно сказал, но потом пошли аресты и люди стали пропадать. Он лишился работы. Сам был под угрозой ареста. Многих тогда забрали. Потом война. И многие гнилые ветви были уничтожены. Но потом все возобновилось. Гниль стала распространяться. И отец тогда взялся за работу. Но не успел ее довести до конца. Хотя разве может ли быть конец в этой сложной работе. Миссия Садовника без остановки следить за садом. В этой работе не может быть перерывов, выходных, отпусков. Когда отец понял, что умирает, он передал мне свои знания. И я продолжил его дело, как только оказался к этому готов.

Бельский был уверен, что я не выйду живым из этого заброшенного дома, и поэтому разоткровенничался. Слишком много всего у него было на душе, а выговориться некому. Он был убежден в том, что исполняет важную миссию на Земле. Исключительную миссию, которую никто кроме него исполнить не может. И его очень задевало, что никто не может оценить это, воздать ему по заслугам, признать его исключительность.

Я никогда раньше не сталкивался с такими людьми. Мы штурмовики по большей части люди простые. Среди нас нет ни религиозных фанатиков, ни даже тех, кто четко понимает, зачем мы воюем. Но у Бельского была простая и сложная философия одновременно. Простая в том, что они на мгновение не сомневался в правдивости своей философии.

— Общество Духовных Садовников образовали трое научных сотрудников университета. Кречетов, Боков и Садовников…

Об этом мне уже успел рассказать профессор. Этих трех власти закрыли на несколько лет, дав реальные тюремные сроки, хотя никакого преступления они не совершали. Убийство совершил один из учеников доцента Кречетова Борис Вольнов. Но власти решили, что идеология Общества может быть опасной и лучше на время изолировать ее носителей. А пока они сидят многое изменится. Сами философы одумаются и исправятся.

— Мой прадедушка Дмитрий Иванович Садовников после отбытия тюремного наказания вернулся домой к жене и дочери Елизавете, в замужестве Бельской. Ее сын, Иван, мой отец. В юношестве он много общался с дедом, который рассказывал ему о Мировом Древе, о наших словах и делах, которые влияют на его развитие. Он говорил о том, что жизнь человека — это не просто жизнь, а жизни всех его потомков. Постепенно он привил ему идею Садовников, можно сказать посеял в чистую светлую душу, не замутненную еще ничем.

— С идеей то все понятно. Философия то ясна и в чем-то стара как мир. Но как вы вычисляли гнилые ветви, которые требовалось отсечь? — спросил я.

— У нас был особый дар. Он был у моего деда, у моего отца и у меня. Мы могли посмотреть на человека и увидеть его будущее, его потомков, их следы на Мировом Древе. Мы видели, как гнилые ветви, так и здоровые. Если ветвь здоровая, то человек для нас оставался просто человеком. И когда мы видели такую гниль, то уже не могли остановиться, пока пораженная ветка не будет отсечена, — Бельский рассказывал об этом спокойно, без свойственного всем сумасшедшим фанатизма.

— Ты сам то себя слышишь? Какие ветки, какая гниль? Ты просто убийца, который свою страсть убивать облачил в философские одежды, — сказал я.

— Тебе не понять, потому что у тебя нет миссии Садовника. Это исключительный дар. Кстати, тот мальчишка студент Вольнов, убивший девушку, таким даром не обладал. Он наслушался речей моего деда и очень хотел, чтобы у него был этот дар. Хотел испытать себя. А в результате разрушил дело моего деда. И тогда он понял, что не может быть никакого Общества Садовников. Садовники — это миссия одиночек. В каждой стране у каждого народа должны быть такие Садовники. Иначе человечество обречено на гибель. Когда мой дед освободился, то он разорвал все контакты с бывшими друзьями и сомышленниками и сосредоточился на личной жизни. Он верил, что его дар перейдет по наследству. Но его дочь никаким даром не обладала. Какое же было у него счастье, когда он узнал, что его внук, мой отец, похож на него. Потом в свое время отец передал эту миссию мне.

— И что же такого гнилого было в тех женщинах, которых ты убил? Они же были ни в чем не виноваты.

— Они не было виноваты. Это были обыкновенные женщины. У них даже грехов никаких не было. Честные, порядочные, добрые. Я долго за ними наблюдал, прежде чем начать действовать. Но я видел, что их потомки будут другими. Они принесут много горя и крови нашей планете. Я не мог оставаться в стороне.

— И что же за горе они бы принесли? — с насмешкой в голосе спросил я.

Я пытался растянуть время, чтобы освоиться в сложившейся ситуации, и найти из нее выход. То, что Бельский убьет меня, не было никаких сомнений. Но как-то позорно звездному штурмовику умирать от рук какого-то психопата. Меня хищные идрисы не смогли сожрать, а тут какой-то провинциальный маньяк убийца. Позор какой-то. Братья штурмовики узнают, засмеют просто.

— Кто именно? Неужели ты думаешь, что те четыре жертвы, о которых вы знаете, это вся моя работа? Я способен на большее. Поверь мне, — Бельский наклонился ко мне навстречу и улыбнулся. — Семь это те, кого мы оставляли на виду.

И я ему поверил. Те тела, что мы нашли, далеко не вся его работа. Есть еще жертвы. Есть еще несчастные, которых он отсек от древа развития человеческой цивилизации, как гнилые ветки.

— Хорошо. Хочешь я расскажу тебе о тех, кого ты знаешь уже. Понимаю, у тебя своя работа. У меня своя. Все мы должны правильно выполнять свою работу. Потому что хаос и деградация может наступить в следствии бездарного, наплевательского отношения к своей работе. Согласись?

Бельский вроде спросил меня, но в то же время ему не требовался ответ на вопрос. Он был сам в себе и самодостаточен. Но я и не хотел развернутого диалога. Пусть говорит, что хочет. Мне надо время, чтобы оценить ситуацию и найти из нее выход. Кажется, я уже повторяюсь. А это признак того, что я хожу по кругу в поисках выхода, а найти его не могу.