Тогда я задал последний вопрос:

— Скажите, вы случайно не знаете, Киндеев и ваша дочь в Ленинграде случайно не возобновили отношения?

— Нет. Мне ничего об этом не известно. Но думаю, что вряд ли. Она ничего не рассказывала такого, но я случайно узнала, что Федя увлекся другой девушкой. Марго это не простила.

На этом мы распростились с Анной Степановной, поблагодарили ее за угощения и покинули квартиру.

Мы спустились во двор. Я открыл машину, сел за руль и задумался.

У меня теперь был главный подозреваемый. Осложнялось все тем, что он уже мертв, и это я его убил. Если я расскажу об этом Амбарову, то следствие переключится только на эту версию, и будет разрабатывать ее, тем самым подкапываясь под меня. И это меня не устраивало. С другой стороны, я не мог скрывать эту информацию. Хотя в голове не укладывалось, что Киндеев мог быть серийным убийцей. Я вспоминал тот день, когда мы нашли тело Ольги Нестеренко. Он вел себя очень естественно. К тому же какой смысл после убийства, вести своего коллегу милиционера на место преступления шашлыки жарить. Выглядело все это глупо и неестественно.

Рябинин сел рядом и захлопнул дверцу. Этот хлопок выдернул меня из размышления.

— Я должен тебе кое-что сказать. Не знаю, стоит ли, есть еще одна общая черта у всех трех убийств. В тела жертв были вставлены ветки садовых растений, — сказал я, заводя мотор.

Не знаю, почему я вдруг решил об этом рассказать Рябинину. Ведь мы договорились, что не будем афишировать такие подробности, которые могли бы натолкнуть местных милиционеров на идею о маньяке-убийце, которого как известно в Советском Союзе нет и не было никогда, как явления. Видно интуиция подтолкнула слова к озвучиванию, потому что Рябинин вдруг напрягся и сказал:

— Ветки садовых растений, говоришь?

— Да. А что тебя так насторожило?

— Я уже где-то об этом слышал. Ты можешь меня отвезти домой? Мне надо кое что проверить?

— Да, конечно. Диктуй адрес.

Рябинин жил неподалеку. Впрочем во Мглове любая точка в городе была неподалеку, в особенности если вы находились в центре города. Я въехал в маленький цветущий двор, умытый дождем. Хотел остаться в машине, но Рябинин предложил подняться в квартиру.

Рябинин жил в тесной двухкомнатной хрущевке, зато один без коммунальных соседей, отчего и квартира сразу казалась просторной и уютную. По виду типичная берлога холостяка. Книжки, пепельницы с окурками, гора немытой посуды, не застеленный диван, словно хозяин только проснулся, две пустые бутылки из-под портвейна на кухне и жестяная банка из-под индийского кофе с гвоздями и шурупами.

Рябинин не предложил мне сесть, чаю тоже не предложил, правда мы уже столько сегодня съели и выпили, что думать о пропитании становилось мучительно больно. Он тут же подошел к письменному столу и стал вынимать все из ящиков. Наконец нашел две толстые тетради с черными коленкоровыми обложками. Он пролистал одну, не нашел что ему нужно, и открыл вторую. Несколько минут изучал ее, наконец, сказал:

— Кажется вот оно.

— Что там? — спросил я, недоумевая что могло найтись в старых тетрадях о нашем деле.

— Это мои конспекты первых дней в милиции. Я тогда хотел заняться параллельно журналистикой и, быть может, попробовать себя в писательском деле. Можно сказать, слава братьев Вайнеров, да Безуглова не давала мне покоя. В общем, я сидел в архивах, искал интересные материалы. Началось все еще в Ленинграде, а потом я продолжил во Мглове. И тогда мне попалось одно интересное дело. Я о нем вспомнил, когда ты сказал про веточки садовых растений. Ведь я уже где-то слышал об этом.

Я насторожился, словно охотничий пес, взявший след.

— Да не тяни уже. Говори, что есть.

— В мгловском архиве меня в свое время заинтересовало одно дело. В городе произошло несколько убийств. Убивали женщин и каждый раз в телах были проделаны аккуратные отверстия, в которые были вставлены ветки рябины. Я вот тут выписки сделал, — сказал Рябинин, протягивая мне тетрадь.

Я взял ее, чувствуя, как внутри меня все трепещет. Новые жертвы, значит новые улики и новые обстоятельства. И мы сможем связаться все воедино, и возможно это подтолкнет следствие. Я попытался прочесть его записи, но не смог разобрать неряшливые каракули. Тетрадь пришлось вернуть.

— Что там? Прочитай? Кто жертвы?

— Первая жертва, Анастасия Акуленко, дочь нэпмана… — прочитал Рябинин.

— Кого? — удивился я.

Слово для меня было новое, и я его не понимал. Кто такой нэпман, чем занимается, и почему я раньше о нем ничего не слышал. Тут подал голос Тень и вывалил на меня одним инфопакетом всю информацию по Новой Экономической Политике Ленина и о мелких акуленышей бизнеса, которых люди в простонародье называли мироедами и нэпманами.

— Так в том то и дело, что все эти убийства произошли в 1929-ом году, — сказал Рябинин.

Я замер. Эта информация не укладывалась в голове. Что значит в двадцать восьмом году, сейчас семьдесят девятый. Эти две даты разделяет пятьдесят один год. Значит если убийства совершил один и тот же человек, то этот человек сейчас пенсионер. И тогда Киндеев не может иметь к этим убийствам никакого отношения. И мы в тупике, потому что никаких других зацепок у меня нет. Но зачем пенсионеру убивать? В молодости агрессивное сексуальное поведение, психофизические отклонения могли вылиться в подобное действие, но сейчас убийце должно быть за семьдесят. Разве такое возможно? Впрочем, что мы знаем о психологии маньяков, если такого явления в Советском Союзе нет и быть не может. Опыт исследований есть на загнивающем западе, только нам до него не добраться. Значит, все самим, по крупицам с самого начала восстанавливать.

— Получается, если у нас один и тот же убийца действовал тогда и сейчас, то ему за семьдесят, и тогда не понятно, какой ему интерес играть с детьми в песочнице. Ведь если наша версия с возрастом правильная, то он какой-то нездоровый человек в области влечения к детям. Хотя он и так нездоровый, если женщин убивает.

Я переложил журналы и газеты со стула на стол и сел. Новая информация требовала осмысления и переваривания.

— Мне нужны подробности старых дел. Сейчас расскажи, что у тебя есть, прочитать я это все равно не смогу. А завтра поедем в архив, и ты мне все покажешь.

— Может чего-нибудь поедим? — спросил он. — А то столовская вода с рыбным хвостом и котлетками давно провалилась.

— Давай сначала по делу поговорим. А потом можно и поесть. В кафе поедем?

— Да зачем? Я тебя сам накормлю. Жаренную картошку с тушенкой будешь?

— А то, — при одной мыли о жаренной картошке с тушенкой у меня выделилась слюна.

— Можем еще к картошке пива. Нам недавно «Золотой колос» завезли. Я взял ящик. В кладовке стоит.

— Пиво это хорошо. Тогда по рукам, а сейчас к делу.

История имеет привычку повторяться, словно въедливый учитель устраивает проверку своим ученикам на предмет, как они усвоили изучаемый материал. И похожие друг на друга события повторяются через много-много лет спустя. Нам кажется, что события своей жизни для нас новы и неповторимы, но в том то и дело, что это уже было, только не с нами, а с кем-то другим. Так пятьдесят один год назад было совершено семь убийств. Все убитые молодые девушки, не знакомые друг с другом. Их кажется вообще ничего не завязывало, кроме города проживания Мглова, в котором они родились и прожили до самой смерти.

Две девушки были из обеспеченных семей. Дети НЭПманов, как тогда говорили. Одна семья занималась продажей изделий из кожи — сумок, кошельков, перчаток, в общем кожгалантереи. Другая семья владела бакалейной лавкой. Другие девушки были простого рабоче-крестьянского происхождения. Одна из семьи учителя гимназии, его предки были крестьянами. Одна деревенская девушка, приехавшая во Мглов на заработки. Остальные трудились на заводе.

Тела нашли друг за другом с интервалом в несколько недель. Все тела нашли летом. Но два первых убийства были совершены ранней весной. Все тела были найдены в старых заброшенных домах на окраине города, которые были признаны непригодными к жизни. Хозяева их пропали еще в гражданскую войну. И дома не национализировали, не снесли. Стояли могильниками прежней жизни.