Эль (поэма) Вместо предисловия Поэзия не нуждается в предисловиях. Она говорит сама за себя. Но этот случай особенный – перед нами необыкновенная форма. Не «сборник стихов», пусть объединенных сквозной темой, не поэма, в обычном смысле слова, не роман в стихах. И в то же время эти определения подходят к книге, которая сейчас впервые приходит к читателю. За пестрым многообразием глав, стилевых приемов, интонаций и размеров стоит одно – нелёгкий путь души, пробирающийся к свету через бесконечные коридоры, тропинки и заросли жизни. Над масками страшного хоровода проступают контуры Голгофы, увиденные немного по-булгаковски, но все же подлинной Голгофы, а не литературной, вымышленной. Голгофы, которая была в истории и осталась в ней как скрещенье всех дорог. Как у Данте, через поэму или скорее – серию поэм проходит загадочный женский образ. Расшифровывать его бесполезно, не нужно. Он живет только в своей недосказанности, таинственности, неуловимости. Поэма не предназначена быть легким чтением, она сложна, как сложна жизнь и мысль автора; в её поток включаются неисчислимые реалии, словно в реку, которая несет в себе всё, что успевают захватить её воды. Но воды эти текут не в «никуда». Они уходят в Море, туда, где горизонт земной незаметно сливается с небом.
Александр Мень июнь 1984 г. Красный фрагмент Та радуга и жизнь – одно и то же. Гете, «Фауст» Песни паломничества Когда мы вышли – не помню. Не помнят рожденья своего – даже волхвы. Наверно, текли мгновенья, принимая форму воды или форму речи, и я принял форму странника, словом, то, о чем говорят: всё, кроме меня – на сто ладов обступлю то, чем стал я, толкаясь в плечи. Я много забыл, но снег… я запомнил снег, из центра каждой снежинки глядел человек, иногда их бывало много, иногда рядом с глазами кружила только одна, и ощущая в душе отсутствие дна для взгляда, – я с нею встречался взглядом. Звёзды вращались вверху, гудя сквозь раму небес и чертя по очереди пентаграмму то на тающем снеге, то на поющем песке, мы всё чаще запрокидывали бледные лица к небу, и взгляд встречал потолок. Но однажды… – ни у кого из нас свет такой до сих пор не бился в виске — звезда, утончая ночь до иголки, взошла на востоке. И лужи вобрали осколки лучей. И все мы тогда познали природу мрака, поскольку всё остальное – погасло. И мы, носильщики тел своих, – их выносили из тьмы под эту звезду. И лаяла где-то собака… И мы продолжили путь. Свистели бичи, верблюды ложились в снег (по свидетельству очевидца), вращалась звезда, и наземь текли лучи, и тени светлели. Светлели – лица. И наш караван являл собой ряд огней, поскольку лица стали, как свет. А ночь – черней. И мы пришли. В ночи мы встретили пастухов, и звуки речи летели выше костров, и звезда, вращаясь, спустилась на ясли, и мы узнали младенца и деву. И я с тех пор почти двадцать веков прожил в днях бытия — и я их запомнил. Детали – угасли. Пустая московская комната со стулом посередине «До половины пройдя земной предел…» До половины пройдя земной предел, я устрашился и дальше идти не смел. Я устрашился пропасти сзади и пропасти – перед. Миг застиг меня в комнате – вне леса с волчицей. Но тонкий пепел теней их тянулся по простыне. В такие минуты, ломаясь, ищет рука – колен, сгибается тело в нуль, полагая, что плен такой пустоты – лишь нулю под силу, и флейта – действительно, в позвонках красных мелодий. Красиво мертвые птицы поют в проводах. Мусор смещается по реке, жизнь повисает на волоске. Тихи зеркала. Но лиловую прядь и имя – Эль— различаешь снова, и голос: в пустое кресло сядь, на белом листе оставляя слово. Сонеты к Эль Та же комната. Со стен, смотрят портреты. В окошке снегопад. * * * …И если я тебе и назову дитя иль ангел, кто тому порукой, что я не лгу? – я помню, наяву все чаще называл тебя подругой. Колышет ветер падшую листву, из кабака несется в воздух ругань, кому-то кто-то – в рожу, благо рубль остался. Снег слетает на траву. Дитя и ангел, если я живу, поверь же мне, что это – не в насмешку. Пересекая двор, глаза и спешку, и снега первого смертельную канву, и задыхаясь, рвется жизнь в главу, где конь крылатый не растопчет пешку. * * * Дитя и ангел! Если воздух пуст и вырывается из губ наружу, рождая слово (блеск осветит лужу), он образует также пару уст — твоих, моих, и придорожный куст летит за плечи, в них рождая стужу, настолько умножая снега хруст, что, лишь бледнея, он заглянет в душу. Волна трагично ударяет в сушу. Охотник до трагедий, как я мог… И думал ли, когда глаза я сужу, Что сочетанье ткани, блеска, ног, ударит в зренье вновь – так, что я струшу, твоей ладонью защитив висок. * * * Что значит Эль? Летейских губ печать? Немного ткани? Ветвь. Бежит собака. С небес сбегают три-четыре знака к теплу колен. Я замечаю часть, часть тела. Утро. Утлая кровать. Предметы пробираются из мрака к высотам дня. Пора. Пора вставать. Мне плечи светят, как, подчас, бумага. Суть пенья птиц – смущенье и отвага. Суть моего – не знаю, как начать… Твоя, твоя… – необъяснимость шага от тени к свету. Если излучать звезда начнет сильней от тела нага — к нарядной Эль вернется луч опять. |
