Снег, белый снег… Снег, белый снег, белее, чем висок, кружится медленней, чем прядь льняная. Снег наступает из иных высот. И волк поет. И музыка иная. Высокий крест всем телом снега стерт… Ах, барышни, не грейте соболями душистую геральдику аорт — бубновый туз смерзается над вами. И смерзся полоз, колокол трещит, душа замерзла возле поднебесья, и рот поющий продолжает песня, но в этот холод и она молчит. Все в мире – снег. Подведена черта. Застыли в небе ангелов рыданья. Но снег на крест падет, чтобы у рта растаять – там, где нет уже дыханья. 1970 Ленинградская музыка
Выстрел пушечный. Двенадцать. Шум и ветр сухой. Светлеет. Воздух прям, в висках свежее. Дай мне, Господи, подняться! Выпить дай вина осадок, пушка выстрелит в двенадцать. Дыма нет, свечи остаток. Дай мне, Господи, подняться! Воздух, сдвинутый ударом, звук, не слышный, вероятно, жизнь, утраченная даром. Дай мне, Господи, подняться! Пушка выстрелит, и купол отзовется. День. Двенадцать. Медные кривятся губы. Дай мне, Господи, подняться! Пусть не свет, но дым нас тронет, дай мне, Господи, подняться! Жизнь, закрытая ладонью, пушка выстрелит в двенадцать. Ипподром Ангелам тесно в бегах, дистанция в них пролетит пулей сквозь ствол в девять гран, девочкой сквозь травести. С пеной сирени у ртов, павши бессмертно в заезд, готикой ног и голов рушиться не надоест. Словно сорвался аккорд с черных и белых теней, с клавиш, упавшей рукой преображен в лошадей. Орфей – саксофон осенний Расплескав в хрусталике лимфу, в осенних аллеях нечастых блуждает, оплакав нимфу, певец молодой и несчастный. Провод тянется телефонный через парк, через щебень красный, это слезы, это слезы Персефоны в осенних отблесках гаснут. Это ветер, это ветер новый приглушенное разносит пенье — «Это души, словно лист кленовый, это души теряют оперенье». Это снова, заслонив сутулой спиной блеск листьев последний, поет, запрокинув скулы, певец – саксофон осенний. Это два, это два нежных лика светятся, светятся у плачущей тени, растворяется, гибнет твоя Эвридика, это – пенье, и нельзя оглянуться – пенье Стихи Винсенту Ван Гогу У Сен-Реми несжатые поля, синь кипарисов четырехугольных, но кажется, что мачта корабля, скрипя, колышется в зеленых волнах. Убежище, ты схоже с кораблем на море скорби, и пусты каюты, колеблется и брызгает огнем фонарь, висящий где-то там, на юте. Слегка скрипят борта в ночной тиши, курс выверен по звездам, светел парус. На палубе скрипящей – ни души, и он колышется меж звезд и пауз. В ночи лишь звезды говорят, а для страдающих бессонницей той ночью в ее лучах уже встает земля, хоть твой иллюминатор зарешечен. Встает и исчезает, словно край волны той совпадает с краем зренья. За гранью гребня различима грань волны другой – волны его спасенья. И в окнах одиночки – плеск, спираль, они доступны слуховому нерву. Покуда не разгонит звезд мистраль, он зрения и слуха знает меру, превосходящую шальной прибой и не сходящую с орбит, поскольку он стал волной, бегущей за кормой, он стал ее серебряным осколком. Он раковин свистящий слышит шум и в их спиралях видит луч небесный, он знает волны, в коих плещет ум, когда в извивах слуха блещет бездна. А бритвенным лучом он сам сравнял ту жажду гула раковин подводных и шум в ушах. О как же плещет ял в переливанье этих волн холодных! За переборками безумствует сверчок — должно быть, звездный хор меняет звуки, и он рождает звуковой пучок в ночной восторг переходящей муки. Винсент, два нерва здесь обнажены, и – слух и зренье – словно два матроса, качаются на паузах волны, когда задует желтый ветер с оста. Один вперяет долгий взгляд вперед, в ночи он замечает каждый шорох, что, озираясь и дробясь, идет в пространством просоленных коридорах. Другой под мачтой запрокинул лик, и в амплитуды звездном интервале он ловит на лицо ее тайник — извивы света, свитые в спирали. Страшна их вахта. Но не столь страшна, сколько отважна в миг, когда под сенью горящих звезд – звучащая волна пересекается с волною зренья. Тогда они прокладывают курс от точки, где скрестились два потока, туда, вперед, через растущий пульс пространства, хлябей, горизонта, Бога. Трещит сверчок, колышутся холсты, в них отразили звездный след спирали. След амплитуды плещущей волны лег в принцип перспективы. И едва ли его корабль сегодня кончит путь. Бегущие валы скрипящий кузов вздымают и колышут. Не уснуть, когда летящий луч настолько узок, что мчится дальше, через край, туда, где в грохоте копыт и экипажей желтеет лавка. Ранняя звезда ее осветит. Различимы даже книг корешки, офорты, строки, Рембрандт, Шекспир, стоящий с живописцем рядом, единые, как ты писал, не небом — тоскливой нежностью людского взгляда. |
