Я, Назона письмо, покинуло дальний брег

Эвксинский в час, когда яркий и пышный снег,

приурочив к идам декабрьским свой хлад и пыл,

вестью от лебедя к мраморной Леде плыл

и ложился на свиток. И я, оглянувшись вспять,

не привычной бухты лазурный зрело излом,

но то, что летело, как после удара веслом.

Лишь первый снег, один, и нельзя распять.

Я устало плыть, почерк нести, вмещать

в себя смыслы и буквы, устало нести печать.

Так однажды нос устает разрезать волну,

и замерзший перст теребить устает струну.

Так вот та, которой не стоит ни лавр, ни век,

в лабиринте времен в закоулок вошла иной —

он похож на твой – колонной, розой, длиной,

и у вас один минотавр, но несхожий снег.

Я лежу, как лопасть бабочки, все в чертах,

в дебрях светлой Эллады, в озерах ее, кустах,

в разводах метаморфоз, в жужжанье горячих ос,

в беготне карминной наяд и в потеках слез.

Я лежу на скамье, на карте Империи, я

вижу ясно, как входит росчерк в поток реки,

как бежит волна по светлым буквам строки, —

как мир и стихи смыкают свои края.

Всех чудовищ, ламий, всех светозарных псов,

всех русалок и дев полнолунных подводных снов,

вижу Пана, Сирингу, наяд, близнецов, эвменид,

златокудрую перепись лиц и темь ресниц —

вся их жизнь, пестрея, бежит за края письма,

припадая буквой к заливу, слезой – к весьма

перепутанным тропам, сбегающим к понту, вниз.

Я Назона письмо, я вижу, как сильный ветр

морщит воду, как скатерть, сгибает ливанский кедр,

как трепещет парус, назад завернув края —

туда, где рождался мир. Где лежало я

не свитком с латынью, но шумом иных начал —

державным Словом, дыханием духа, днем,

отделившим от мрака свет, утопая в нем.

Удлиняясь платьем, разбившимся о причал.

Меня больше нет – лишь сквозной золотой поток

от начала времен до конца – через почерк строк,

через светоч глаз, через мельницы пылкий круг,

пролетая от понта – туда, в незакатный Юг

и колыша тростник, и вращая звезду, судьбу,

Пана шерсть раздирая прозябнувшей парой крыл,

обращая – сквозь флейту – того, кто пел и любил,

в закусившую алую – через века – губу.

От начала дней до залетейских вод

я – Назона письмо, карта мира, его исход,

трепетанье ветвей, стриж над Троей, ресницы взмах,

ход Архангелов, легкий дух и дорожный прах

семь поющих Гармонии, златолетящих – насквозь,

несмолкающих нот, подпавших под дивный перст,

и я чувствую – ширь. Так страдальца вознесший крест

удлиняет до сердца Господня земную ось.

Тихо мачта вбегает в закат. За кормой – прибой.

За ним – горизонт и небо, где нам с тобой

в длинных пестрых аллеях, мелькая, летит листва,

где руно золотое рыжих волос и слова

обретают плоть и пыланье, прибой, аккорд

в сильном свете колен, где распахнут последний край

золотого хитона Жизни, захлестнут в Рай.

Где горячий глаз доплывает в последний порт.

Я Назона письмо. Я о том, как платье шумит

в пылком ветре, о том, что никто не будет убит,

что пронзает улиссовы кольца навылет стрела

превращений, что, вылетев из ствола

флейты нотой-наядой, – поет. И пространство бежит в два конца,

отраженное в зеркале вод иль в ничьем зрачке,

где уловлен Амур. Где Психея дрожит в сачке.

Где дыханье и тишь. Да круги золотого кольца.

Я вбегаю в простор, где бредет сквозь лазурь Филоктет,

я вбегаю в костер, превращаясь в мельканье и свет

там, где губ акварельных на чаше небесной печать, —

это птицы, две алые птицы в закате кричат.

Я Назона письмо, словно плат и заплата, поток,

золотая чащоба осыпанных пудрой волос,

мельтешение слова в закатном пожаре полос

и зажженный, как губы, с причала последний платок.

Что за крик там вверху (не труба, а похоже), средь снега?…

Это горло не может быть кратким – в конце разбега

стон становится гулким и белым, как стон фарфора,

как неведенье плеч, не сдержавшее ни напора

золотого дождя, ни удара, ни просто звука!

Чем длиннее горло – тем больше рыданья в ноте,

золота – в перьях и белизны – в полете,

выстреливающем себя из крыльев свистящего лука.

Ты садишься на воду, отбросив, как отраженье,

все их законы – пернатое окруженье

Времени. Так вот (ладони – вперед!) дева

противится бронзе мужского тела,

но назавтра (взгляни!) они уж – замок объятья.

Ты рушишься в воду, два мига слив в Настоящем:

«не надо» – лап, и в объятье парящем —

крылья. Чтоб дева распалась – на лопасти, перья, платье.

Как несет балерина шар, что невидим для глаза,

ты замкнул перед грудью крылья – о, хрупкая ваза!

Задуваешь взмахом свечу, чей огонь – окончанье

алого клюва, трепещущего в звучанье.

О, эти нелепые аплодисменты!

Пощечина с двух сторон никому на свете!

Кружево, бьющееся в карете,

о подобие плача и холод шелковой ленты!