Так в бальной перчатке рука – в Твери ль, в Париже,

долго тянется с пола и не становится ближе,

белую вытянув ткань, устремясь к комоду,

где лежит револьвер – так ты садишься в воду!

Так на снегу я вижу – три алых пятна без крови —

клюв и две лапы. Так в сбитой за ночь постели

(выключив Время) – три положенья еле

накрашенных губ. И растворились брови.

Смертен ты, что поделать, белизна твоя всего чаще

для смерти предмет атаки, отчасти

преодоленной пеньем, криком, полетом,

ворохом кружев, как снегом над новым годом.

Так глаза смотрят из-за чужого плеча

туда, где ни кружев, ни рук, ни простынь —

в те пространства, где лишь пернатый остров

сносит воздухом. И где клюв – свеча.

В гиперборейских этих краях движенье

крыл твоих слышно, как будто крови теченье

доносит их с той стороны горизонта,

где все тонет в тумане: дрозд, белый парус Понта…

Лишь тебя одного можно узнать по буре

негодующей жизни – вдоль щек, сквозь веки.

Ноты красные воздуха. Удары крыльев в разбеге,

как щелчки дирижерской палочки по партитуре.

Что скажу про тебя? Что имя твое – рыданье?

И что струны в перьях твоих, как говорит преданье?

И что нет второй такой флейты, вообще, на свете?

И что звук – голуб и что не связаны сети,

чтоб тебя удержать, разорвавшего криком широты?

Там, где тонет парус, всегда остаются крылья.

И лапа красна твоя, повторив усилье

пятерни, растянувшей ало – на свет – колготы.

Это – осень небес. И холодные трубы гремят – это осень.

Светлый пар изо рта вылетает, теряясь меж сосен.

Все длиннее становится горло и руки короче.

И проносятся в полночь крылатые всадники Ночи.

Сколько взрывов таится в тебе, сколько пятен, прибоя,

сколько пышных снежинок и жара – горячего пуха!

Ну и что, что не ангел трубит – для остывшего слуха

пара крыл в ноябре продолжается – только трубою.

Я тебе говорю – жизнь кончается холодом просто.

Я забыл цвет волос, шорох платья. И здесь, в этих плоско

разошедшихся далях, нечасто склоняясь к бумаге,

я шепчу тебе: птица, разденься в утраченном мраке.

Я ж, как тать соберу кружева, мишуру, мельтешенье

и запрячу куда-нибудь. Выйдя на берег из влаги,

ничего не найдешь ты теперь, кроме белой бумаги,

отразившей виски и зрачка золотое движенье.

Вот и все, дорогая, что почерк привел на бумагу.

Я всегда знал, что ты – это белые перья, оврагу

или выстрелу в полдень тебя удержать не пристало.

Помню детские губы твои, свист и свет покрывала.

Вот и все, что осталось. Поэтому так осторожно

ворошу свою память и слушаю в воздухе трубы.

Ничего – кроме неба. И клювом здесь ставшие губы

мне о жизни трубят – высоко, горячо, невозможно.

Мне о смерти поют – беспечально, светло, хрипловато.

Облака проплывают вверху, словно грязная вата,

там, где крик твой не молкнет и стонет – о смерти, о смерти!

посреди голубой, потемневшей от осени тверди.

Посреди золотой, посветлевшей от крика Отчизны,

слышу трубы твои – из всего золотого оркестра

только в них этот призвук любви, перечеркнутый крестно,

что немолчно поет год за годом – о жизни, о жизни!

Вслед Горацию все же мне ввысь не взлететь за тобою.

Бо Цзюй-И на столе – там, где странник меж ивой сырою

и кустом без названья, от клика и света теряясь,

различает – снег в лодку летит, от Луны отделяясь,

и ссыпается вниз – мишура, мошкара, эскадрилья…

Ты меня догоняла всегда не лучиной – лучами,

вечным коробом света за странническими плечами,

и я понял потом, где свои ты прятала крылья.

Если выше подняться, наверное, мир весь – дорога.

Если выше подняться и глянуть – мы все у порога,

за которым вернуться к началу назначено взгляду,

и увидеть там слово и вспышку, сатиров, наяду,

первых ангелов, птиц, первых прах, что взметен у дороги,

глаз, косящий в дрожанье ресниц на звучанье

золотой и латинской строки. И в потемках прощанье.

И невинную деву, отразившуюся в единороге.

Над Вифанией лебедь летит, обгоняя себя самого.

По дороге торопятся двое, не слыша его.

Над Вифанией флейта кричит в голубой глубине,

крест пернатый летит широко и как будто во сне.

Он кричит от любви, он нарочно крыла распростер.

Это лапы в крови. Это белая жизнь впереди.

Это снега удар. Это алый разрыв на груди.

Это крылья в гвоздях, это перьев последний костер.

То, что ввысь унеслось, все теперь рассыпается в перья,

в золотые зрачки, в шорох лап на снегу, просто – в пенье.

В ослепительность взгляда, прощанье высокого крика.

Ничего не осталось – ни крыльев, ни звука, ни мига.

Ничего – кроме нас. Ничего – только сад, только веки

внутрь вглядевшейся розы. Разошедшейся в ветку и птицу.

Ты стоишь этим небом един и утратив границу

между ним и собой. И ее не отыщешь вовеки.