«Прекрасный мир уходит в перелески…» Прекрасный мир уходит в перелески, и самолет взлетает с бездорожья, и светел мир, и полон сонной дрожью твой голосок, всегда прекрасно детский. И Троя рассылает, словно солнце, гонцов своих с аортой золотой, птенцов голубоглазых и питомцев затем, чтоб в мире не кончался бой. Затем, что мы пернаты и легки, дыша картонным воздухом предсердий, затем, что мы бессмертны, вопреки тому, что называют смертью. Нас известят об этой светлой жизни, и воздух опустевший станет синь, и голос будет мой в твоей отчизне незряч и улетающ, словно жизнь. Парки
Осенние парки со скачущими конями и глиняным Пьеро, бредущим следом, сквозные годами, неделями, днями, горящие неровно, как спицы велосипеда. Осыпаются парки и шаркают сторожа, обнажается ствол, как натурщица, сбившаяся со счета. Листья внизу ложатся, чуть дрожа, как будто сбросила платье и не решается переступить отчего-то. И я чувствую, как мое гипсовое сердце постепенно оживает, в нем пульсирует дым от листьев и светопреломляющий холод, и лавочки бродят в крови и кровь преображают в эту осень пустую, как хлопнули дверью – и эхо из холла. Я прохожу мимо вас, не замечая, будто мимо зеркал, вижу ясно, как, пульсируя, свиваются с ветками вены. Холод, тишь, деревья в подсвечниках. Дыханье моего мирка в невесомом чуде чуть сдвинувшейся Вселенной. Сонет Живи, хоть на дне дня, живи, не узнав дна, живи, хоть не для меня, но только живи одна! Но только звени ручьем, гремучим ключом ручья, крылом за чужим плечом, но только пребудь – ничья! Но минуй этот шум крыл и листопад эпох, и губ, и огней пыл, и нищий фонарь строк. Живи, словно я жил, и жить без тебя мог. 1970 Цезарь Он не писал поэм, но радовался парадам, сидела на белом коне слава триумвирата. Он не носил грим и не кривил душой — в Риме достаточно грив, чтоб власти достало одной. Разные могут быть речи, но к триумфатору – за разом раз! — слава, белая, как унитаз, повернута – только навстречу! И падали звезды с неба на плеч белоснежный эллипс, но толпы хотели хлеба, хлеба хотели и зрелищ. И он был убит вечером пером, что бежало охотно, описывая не плечи, а побоища и походы. 1971 «Здесь, под крышами этих маленьких кафе…» Здесь, под крышами этих маленьких кафе, укрывающих нас от солнца и листопада, а также от любимых женщин, здесь, на мозаичной ладони Бога, мы с тобой выкурим по сигарете во славу любимых женщин, гипсовых и бессмертных, зажженных нашей памятью. Во славу наших синеглазых подруг мы поднимем маленькие бокалы, похожие на театральный бинокль — два маленьких бокала – ужин Арлекина, выполненный в той же кубистской манере. Потому что нам уже не видеть оживших рисунков и рукописей детских скакалок. Ведь мы вспоминаем, и кровь наша отважна. Ведь мы вспоминаем Эль Греко, чьи-то губы, разбившийся самолет и еще что-то: наверно, бегущую боком собаку уже четвертый век до нас с тобой. И тут ты заметишь зеленых два глаза и темную прядь слева, и я увижу, как из твоей сломавшейся сигареты вылетит облачко гипса. «Я пью молоко бесконечных…» Я пью молоко бесконечных светил. На ресницы осядут туманности снегом по саду, где мокрая ветвь и скворечник. О, мне головой не постигнуть следы твоей поступи в небе, как жгучим шмелям мне под силу сгибать лишь пружинистый стебель, а утром сказать полусонно: ты прежде была невесома. Петрополь Летучая мышь или власть бокалом разбитого града — трефовая всадника масть и бешеный конь конокрада? Сочти, сколько в горле колец, что в срезе береза ваяет, дыхания вырублен лес, и жалят смертельные сваи. «Душа, ты слышишь пенье…»
Душа, ты слышишь пенье? Душа, то пляшут мимы, и в них летят каменья, и пролетают мимо. Дождь Франсуа Вийона Дождь размочил дороги у Парижа, уже не отражают неба лужи, хлыст под дождем становится все уже, и конюх пьян, и в небе мокнет птица. Дороги шатки и неверны лица. Все льется: лес, река, дороги, свечи, все расплывается, и шум, и мнится, дождь обнажает вместе с грязью плечи. Все залило, вселенский водопад не стал потопом по недоразуменью — одна вода вокруг, усы висят у ездоков, уснувших в поселенье. Вода стекает с неба, мост чуть-чуть не достает хребтом скрипящим стока. Смывает – все, вчерашний смыло путь и путь сегодняшний, там, где была дорога. Смывает глину, шерсть, плевки, отбросы ресницы, выгребные ямы, розы — дождь, дождь, дождь, непроглядный дождь размыл могилы, подступы к дворам, размыл все буквы, голубеет кость, размыл все клумбы, лес похож на храм. Дороги вязки, и посыльный спит, есть только дождь. Но всадник гонит лошадь! Дождем наездник с лошадью был слит, и это отразила площадь. Есть только дождь кругом, навоз, кареты, заборы, крыши, окна, шпили, ангел, все смылось, сплыло, спрятались гадалки, сирень не видно, дождь один, без ветра. Есть только дождь… Но всадник гонит лошадь — он на привычном в мире бездорожье нашел в разъезжей грязи медальон, хотел продать, но только синий глаз совпал случайно с дождевою каплей — и с места гнал в карьер Вийон! Все дождь. И в мире – только капли, и только капель шум в ушах у нас. Все дождь, все дождь! Над крышами Парижа дождь кончился, и, спрятав начертанье, ездок, свистя, осматривает зданье, а завтра – снова дождь… |
