Оборванные сонеты Светлая осенняя аллея. Пар изо рта. Падают красные листья кленов. О Эль, я начал обрывать сонет, предчувствуя сюжета перемены, и вещь в себе – уже сошла на нет, как плащ, не прикрывающий колена. Я чувствую в себе не вещь – но свет. В коротком платье – светится Камена. Я стану вещью, разве что – отпет, но тело всё ж не замечает плена. Твой знак: знак «и» ведёт любой предмет и тело (как моё) к участью в жизни. Земля становится провинцией отчизны, и ангелы летят, как стая лет. О Эль, пусть будут кони, фонари, дома, аптека, перекрёстки зренья, пусть время образует январи, пусть голос слабо образует пенье, твой плащ теплей щеки, и изнутри он шлёт, волнуясь, вспышки и свеченье. Пусть речка образует вновь нули от брошенной монеты и теченье их сносит вдаль, в Голландию, ну и мост, разведённый да не станет телом. Горит звезда и тянется к пределам дыханья, человека и любви. Всадники
Кто скачет, кто мчится… В. А. Жуковский Просёлочная дорога. Призрачная Эль и Мефисто недавних строф скачут верхом. Сквозь стволы блестит Ока. Чуть подбрасывает тело в стременах, отлетает от копыт воздушный прах, жизнь дороги – это бег, удар копыт, это под ногами Жизнь кричит, и душа её встаёт в луне столбом, освещённая любым большим окном. Двое всадников, привстав на стременах, сквозь кусты мелькают, как в волнах. Восемь отлетает лун от глаз лошадиных, человечьих. Клочья фраз рвутся к Эль от спутника её. Мчатся лошади, минуя мост, жнивьё. – «Посмотри направо, видишь ель? видишь ель? – кричит фон Тойффелль Эль. – Оглянись направо, оглянись — было дерево, а стала чья-то жизнь. Ствол и ветви смотрят в ночь по сторонам, заострённо, словно иглы, вырос – храм, чья-то музыка летит сквозь витражи…» – «Это – жизнь моя, – сказала Эль, но ни души я не вижу сквозь рисунки на окне.» – «Они есть – ответил Тойффелль, но вовне: они скачут по дорогам голубым, как и мы, напоминая легкий дым. Этот храм поёт для скачущих, для тех, кто минует тело, смерть и век. «Это жизнь моя» – так каждый говорит, их в ночи звезда бродячая хранит. Белый конь твой сам себе маяк…» Двое скачут, рассекая мрак. Белый конь и вороной летят в ночи, из кустов кричат ослепшие грачи. И звезда свистит и луч бросает в куст. Пыль стоит, почти жива. Просёлок пуст. И печаль глядит гнездом, кустом, стволом — лунным светом в облаке пустом. «Два всадника скачут. Мелькают стволы…» Два всадника скачут. Мелькают стволы, два всадника скачут по лесу страны: из пальцев, белея, уходит тепло, темно под плащом, на дороге – темно. Цепляясь за бьющийся абрис плаща, тепло отстаёт, как вторая душа. И всадники скачут. Мелькает луна меж тёмных стволов. Но не сводит с ума. Лес редок покуда. И повод зажат. И пальцы холодные вновь не дрожат. И тишь. Тишина. Лишь удары копыт летят от суглинка в холодный зенит. Беседка в парке. В ней Фон Тойффелль и Эль. Звезды светят снизу. Говорит Черт Беседка в пространстве. И фразы стоят во времени. Мага великого взгляд их вряд ли связал бы в живое одно. Пространство и Время распались давно. Крылатые кони одни наяву, вблизи от беседки. И щиплют траву. И щиплет пространство до дыр вороной, и время съедает, оскалясь, второй. И хлопают в ветре четыре крыла. «Что есть пустота? – два скрипящих седла, проржавленный таз или строчка в письме, а, может, заколка на чьём-то виске? Ничто – это нуль, обречённый творить себе вопреки. И протягивать нить, над коей ныряет проворный уток и ткёт человека, миры и челнок». И лодка плывёт, чуть колышась в реке, и шарф, вырываясь, трепещет в руке. Сквозь слабый туман смотрит куст с высоты, и в нём проступают людские черты. Река образует крутой поворот, челнок замирает. Но рвётся вперёд. Классическая ночь перед Рождеством Бабочка Перелетай, о, бабочка, Психея, перелетай – в предновогодней стуже, перелетай, ни капельки не грея, бегущие в столичном гаме души, пересекай пространство, бей крылами, перепорхни след фонарей и жизней, преображай – в ночи звезду над нами, луч от неё взволнованный и лишний, Перемежай – суть призраков и яви, переживай – сама себя до крови, смещайся – от заброшенности к славе, пережигай – последние любови. Под первый снег, всегда необъяснимый, на фоне медальонов на фасаде, увенчанных античною лепниной, кружи, кружи последний раз во взгляде. Пересчитай любовников средь гула, летящих вслед вальпургиевой ночи, метель, метель, и напоследок пуля — споёт в конверте свой романс по почте. Перекрести – стареющие храмы, переживи и клерков, и поэтов и отпусти – усталые хоралы, и разряди навеки – пистолеты, влетай в дома, в распахнутые двери, кружись в особняках без римских статуй, над адресом обратным на конверте от выбывшего утром адресата. Министры, дипломаты и подонки, кружатся души, души в вихрях снега, влетай, влетай в чужой души потёмки и освети хоть этим человека! Перелетай – на Вражке колоннады, наверно, снова мы перезимуем, любовники пьют новые баллады из уст в уста усталым поцелуем. Переживай – сама себя до счастья, пережигай – мосты до неудачи, преображай сомненье до участья, перемежай со смехом звуки плача. Передари тепло свое льняное — любви невиданной, тоске людского взгляда, пребудь, пребудь, всегда пребудь со мною, и, Бога ради, не скажи: не надо. |
