Элегия в Москве Над горбатым мостом хруст червонцев над нищей рекой, в никуда пролетает трамвай с полоумной искрой. В полнолунной стране черт чеканит на круге кадык, «Ты сегодня умрешь…» – ничего, ничего, я привык. А на правом плече саксофон, а на левом ружье, а на правом крыле все туман, а на левом – твое очертанье, живое еще в сумасшедших глазах, искривляясь, стекает туманом в бездарных слезах. Ты ушел от людей, от ствола и от шороха тех ворожащих, летящих светлее небесных прорех, что-то шепчущих губ, от ножа, от «прощай», от седин, ты как волк без зубов, но зато совершенно один. И бросает на мокрый асфальт, что ни ночь, что ни день побелевший фонарь лишь тебя самого, а не тень. Говорят, что есть жизнь, говорят, что есть свет без огня; Боже мой, говорят, что ты – там, ни за что там не будет меня. Что ни ночь я бреду в фонари и навстречу гостей дорогих с красной решкой копейки в висках вполовину седых. Я живу, я глотаю слезу, и я плющу стопу, прислоняясь в ночи голубой к золотому столбу. Только шорох афиш да убитая мокрая прядь. Но ты жив, слышишь, жив все еще, и ты можешь пока повторять, прошептать белокурой реке, запахнувши худое пальто, под дырявой звездой у моста, где не выплыл никто, слабо губы кривя, арлекин, полоум, пилигрим, — прошептать меж звездой и стволом (но не им, только, слышишь, — не им!), среди крыл голубых, среди цинковый крыш, фонарей — гавриил-назарет, гавриил-горностай, габриэль… У поворота
Паломничество волхвов. По мотивам Брейгеля Белеет млеком звезд ханаанских небо над головой без лавра. Пьеро плутает в лесах голландских, и скрипка его поет от ветра. Бредут охотники, тает шапка снежная на скрипучей ели. Арлекина шуршит кружевами жарко. Ах, алый кармин да мундштук свирели! Река замерзла у дамбы. Юпитер пылает, как на морозе полено. Поземкой сребристой осыплет ветер волхва, увязшего по колено. От губ оленя морозный призрак срывается в ночь, долетает до слуха. Земля подвешена к нити в искрах, бегущих от крыл золотого Духа. Крестьянин ворчит, отгоняя деву в цветастом платье, в шуршащем шарфе, и царь Давид вновь возносит к небу слово, рожденное в красной арфе. Гори, не сгорай, свеча золотая, звени, моя скрипка в ночи, ради Бога! Еще я не умер! И пестрая стая небесных гонцов у пещеры порога. Еще мы идем – шут, охотник, актриса, еще мы идем – дрянь, отребье эфира, еще мы идем – чтоб Тому поклониться, кем выгнуты лебедь, аорта и лира. Рождество 1998 Золотое сердечко от тысячи лет сквозь затылки веков и зеркал — свет конечной свечи без особых примет, волосок Лорелеи – накал. Ангел твой пережжен, ангел твой прокажен, взвешен воздухом комнаты, впал, приворотом зажжен, криворотым рожден, волосок Лорелеи – накал. Мутной лютней влеком, как верблюда белком, ох, и плох твой двойник, Гавриил, никому не знаком, ни за чем, ни о ком — перекресток крыла и могил. Пригорюнясь, сидишь, синеглазую мышь запустив за зрачок наугад — хорошо ли живешь, за здорово ль грустишь, в снегопаде пропав ни за грош. Зелень глаз да кольца, брат мой снег, до конца, брат мой звук, промотал, приумолк. Я и вправду живой, брат мой свет, Боже мой, крест звезды и хряща – брат мой волк! Заверни ж вальтер-скотт в изукрашенный плат, в Вероникин платок-тишину, сунь в карман, где билет, до краев, коих нет, и вдохни высоту, ширину. А чтоб в коробе неба заблудшим волхвом средь горячих лучей не пропасть — свет зеленой звезды над нулем той версты — огонек, прожигающий пясть. Троя Корабельная бабочка над спаленным городом: тулово, пятна. Крылья скрипят – пружины атлетов вделаны в петли. Новый троянский конь взлетает легко и мятно, как рысий глаз Артемиды, пробитый хлопушкой в ветре. Было яблочко золотое – стал пурпурный клубок, размотался в копье и бицепс, без паузы и зазора. С моря вьюга заходит, сечет, и падаль глотает волк, размотавший свой вещий лоб посреди простора. Нить идет, лиловея, назад, чтоб все снова начать. Там, где царь ушел от копья – лишь гвоздь от картины — сматывается узор, парит над пейзажем часть гортани с торчащей стрелой, как замо́к квартиры. Нить уходит в жар-колобок – эффект, как бельмо в глазах: гекторы, крысы, локоть, мужеский натиск — ввинчиваются в клубок, чтоб, скрутившись, Мальштрем иссяк в игольном ушке, пробормотав: сатис. Ледяному пейзажу, растаяв, перетекать в колбу. Бабочка унесла трофеи – в спину лупил ветер. Брахман-брахман паучок собирает пейзаж в торбу, откуда миру не прокричит «…реку» петел. Бабочке голубой, скрипучей, гнезда на виске не вить. Фотография супер-модели на полке соревнуется со свечами, а тот, кто задул, серым глазом впадает в Арахну. И в нить, вплетаясь, молчит, разомкнув гобелен плечами. |
