Лодка А если ты несла Лаппо и Данте в море, где любовь приобретает форму волн и блеска, теперь ты – просто крыша. Здесь, на побережье – крыша от снега и ветра. А еще вчера цвел бессмертник. Впрочем, и теперь колышется в во́лнах прекрасных парус далекий, но это не мы – там, под его крылом. Да и тут я один миную дырявую лодку, тут, где целовал под снегопадом твои золотые колени некогда… миг всего лишь назад… Роза, как полая лодка, пронизана ветром. Алые волны ее сковало морозом. И это – вместо губ твоих, вместо плеч. Ответ Фаусту
И если не дано тебе проникнуть смысл и строй, и радость мира — одновременное движение формул, звуков и золотые фолианты слов, и ветр Истории и Духа, и стон влюбленных губ, что рождены для поцелуя и слова – одновременно, связать и ухватить, и погрузиться, чтоб вынырнуть из неземных глубин с ракушкой Целокупности в зубах, что – с той всегда сияет стороны бумаги, и если не дано песок и время, лучи и лавр, и праздное убийство связать в одно, как мост и отраженье, как круг и карусель — вглядись, вот – Я. И этого достаточно, поверь. «О, Катулл многоокий, ты ведь не бабочка…» О, Катулл многоокий, ты ведь не бабочка, не успеть все равно облететь Империю дивную — коснуться разве крылами, немыми и пестрыми многоцветной Леты, в глазах людских расплескавшейся. Метаморфозы «…vere filius Dei erat iste»[2] Я там стоял, где не было меня, откуда я давным-давно ушел. Я был дождем и веткой, серебром летящих на аллею снежных хлопьев. Я слышал удлиненный гул снежинок и как они лебяжесть набирали на мышцах Зевса. Алый Леды рот уже теперь был ярче, чем пожар. Я слышал ангельский глагол звезды, отторженный от празднества – участья в Гармонии, и был он ропотлив. Вздымались моря звонкие сапфиры, являя пестрых глаз и хвост русалки, и в медитацию рос лес ливанский. Я там стоял. В хитоне человек нес тяжкий брус, как римское I, для тех часов, где распадалось Время. Он походил отчасти на Улисса, сбирающего плот в лесу Калипсо, а Океан… о, тот вздымался рядом — за истлевающей чертою пляжа. Тогда настала в мире тишина, и в ней воздвиглись, выступив, утесы. Мой парус зачерпнул от Аквилона, и грудь моя разбилась с легким хрустом о камни прорыдавшей кратко мели. Вдали витало красное перо, Любовь-Полынь на небо восходила. Я там стоял, где не было меня. Московские стихи «Давний данник небес карусельных…» Давний данник небес карусельных, антигоны любовник случайный, побредешь под московским прицельным небом синим и небом горчайшим. Расшнуруй меня, ворог мой, время, с подбородка – кроссовку с Итаки, чтобы кровь, словно бренное бремя, красным маком отмерзла во мраке. Заступи за последнюю тяжесть девяти синих сфер захребетных, шагом тем, что и мощен и кряжист, словно Моцарт в могиле для бедных. Заступи, расступись, чтоб всецелым небом был тебе мир и был небом миру ты – и тавром и прицелом и воскресшему черепу – хлебом. «Залей-ка горечь велодрома…» 1 Залей-ка горечь велодрома сивухой слез да флягой рома и отправляйся побродить туда, где шерстью пахнут парки, где фонарей дымят огарки и зренья истлевает нить. Где кучи листьев зажжены, как белый грог в руках у Мери, где белые раскрыты двери и небо вместо тишины. 2 Все бред, все бестолочь, все ночь, и Мери зеленеет юбкой… Была – любовь, звалась – голубкой. Кассандра милая, пророчь — звезда хрустит светло и жутко, кадык сглотнет чернильный прах — ей имя – ангел, вес – пятак, а остальное – прибаутка. Белей же, яхта, беглой рубкой! мне больше не осталось – мочь. Был белый ангел – стала ночь в глазах, нырявших серой шлюпкой. Не пой же, Мери, не пророчь, трамвай летит, как парус чуткий, что было ангел – стало шуткой, все бред, все бестолочь, все ночь! 3 Моя маленькая леди, помню детский твой оскал, губы медленнее меди, я их тоже целовал. Помню весла, белый парус, зоопарк и храп моржа и консерваторский ярус, где нам пела, ворожа, флейта-жизнь, та, что отныне не споет ни в лад, ни так — ни за ангела в пустыне, ни за клены в кринолине, ни за полнолунный шаг, ни за глаз горячей сини, ни за век, ни за пятак. вернуться«…воистину это был Сын Божий». Данте, «Ад». |
