Двое в снегопаде Фон Тойффелль, Эль на улицах белёсых сливаются в предновогоднем гаме с толпой, спешащей, где покуда острых локтей не видно – только жизнь в кармане. От перекрёстка Герцена с Садовым, от дома Эль в полночном маскараде, дорогой до беспамятства знакомой они идут, и снег кружит во взгляде. «Ночь. Новый год, чуть дрогнувшие веки… О, фройляйн, как прекрасно всё же это, вопрос летящий белой ночью в снеге, насколько он значительней ответа» Продолжение классической ночи. Хор бесов
Московские улицы. Луна в тучах над домами. Снег валит, валит, серебря дома, деревья и поля, искусство – вечно, ох ты бля! — сказал какой-то Маг. А жизнь всё так же коротка, бегут по небу облака, луна кричит издалека: подвинься – ты, мудак. Покуда жив, ты с нами пой, неврастения и запой тебе в дуду споют отбой и загремишь – туды, где в затрапезе девка-смерть. Ты хочешь пить, где хочешь петь? Но похмелиться не успеть — кранты, мой друг, кранты. Сверкают Чистые пруды, словно лицо из темноты, вернее, лица, и черты их светят изнутри. Летим к прудам, летим к прудам, на новогодний шум и гам, где пляшут праздничный канкан в рубашках фонари. Возьмём духи и пистолет, заманим дурня в туалет, «пиф-паф», и вот тебе ответ — луна из серебра на белое лицо глядит, звезда с звездою говорит опят по фене, снег лежит, летим и мы – пора. Продолжение классической ночи: Эль – черт Снег летит. Эль и ее спутник спешат сквозь снегопад. Фон Тойффелль: – «Не слушайте, мой друг, одна тоска, тоска и бред. Но всё же в этом пенье есть нечто от гармонии миров. Так светит расщеплённая доска, и плотник, пребывающий в похмелье, клянёт весь свет, но к утру – крест готов. И, вряд ли, различив прямую речь, проклятья, охи, ахи, брань – последний образчик ругани на ветхом языке, его б соседу удалось усечь, что плотник этот – путь прямой к спасенью сложил, приплюсовав доску к доске». – «Я вас давно спросить хотела, вы знакомы с Автором? Давно ли вы его видали? Отвечайте, только без, без ваших парадоксов» – «Но, увы, не видя вас три месяца всего, но заболел и, кажется, исчез. Хотите убедиться?» Взлетают в воздух и исчезают. Хор бесов Летим к прудам, летим к прудам, на новогодний шум и гам, где пляшут праздничный канкан в рубашках фонари… Пустая комната. Входят Эль и фон Тойффелль: Вот мы и в комнате его. В окне маячит стадион. А на диване пальто валяется. Разбитое трюмо. Бумага скомкана, как призрак в тишине, пальто. И револьвер в его кармане. Смотрите, вот прощальное письмо. «Я еду к морю», – коротко и ясно. Вы плачете? Ну, это вы напрасно. ……… Оранжевый фрагмент Побережье Южный город. Рождество у моря. Снег залетает. Открыта фортка. Месяц плывёт как некая форма пустыни небесной. Как некая линза, лия пустоту, но встречая лица, столь пустынные, сколь он сам выгнут навстречу пустым глазам. Запустения мерзость страшней, чем просто пустота, и храм здесь ниже погоста, такова изначально южная местность. Пустота прекрасна, покуда мерзость запустения в сложенном вдвое лице сломанной буквой говорит о конце. ……… Сонеты к Сапфо …фиалкокудрая Сапфо Алкей Автор бредет по набережной. Из пустых кафе доносится музыка. I Как в одночасье произнёс Поль Сартр: «Люблю за то, что есть ты». И заране я повторю тебе, Сапфо, сей дар французской философии. Как в кране свистят все связки в горле. Слишком стар, я понял: высота роднит нас, а не, не плоскость площадей, поскольку – арт, артерией мы совпадаем в храме с соседом нищим: жизнью, а для пар иных, чтоб силуэт твой на экране узнать – есть восходящий пол. Икар явил его, взлетев. Дарует знанье о равенстве людском – амфитеатр, а площадь и трибуна – о тиране. II Сапфо, Сапфо, над Лесбосом звезда, зелёная звезда одна блуждает, она скорей двоит, чем обнажает ту пару уст, тебе сказавших: «Да!». Ты, Клеобис, Битон – венец суда, ты, Полигнот! – Её сопровождает какая-то незримая черта и естество её преображает — в её подруг, и это неспроста. Я понимаю – с мальчиком, когда от Эроса трепещет терракота… Сапфо, Сапфо, верши свои полёты, вращаясь, отдаёт тебе звезда и зелень лавра, и кристальность ноты. |
