— Спасибо за приглашение, Валентин Сергеевич! — обозначил я поклон. — Обязательно приеду и замучаю вас вопросами!

— Да ради бога! — хмыкнул он. — А пока собираешься, лучше поведай, как себя чувствуешь?..

Минут через пятнадцать тренировка на пирсе закончилась, ее участники отправились принимать водные процедуры, а на носу яхты девушки-морячки взялись накрывать на стол — обеденное время уже давно наступило. Появление мокрого Прохора, на котором из одежды была только набедренная повязка из полотенца, вызвало нездоровый ажиотаж. Шлепая по палубе ступнями, воспитатель подбежал ко мне, протянул телефон и выдохнул только одно слово:

— Государь!

Я поморщился, мысленно прикидывая: где опять накосячил? И почему его императорское величество на мой телефон не звонит?

— Добрый день, деда! — нарочито бодрым голосом поприветствовал я старшего родича.

— Ни хрена он не добрый, внучок! — рычал в трубку дед. — Какого хрена мы не можем до тебя дозвониться? Почему ты не абонент, хотя нам доложили, что Алексей Александрович уже соизволил проснуться и даже посетил доктора? Отвечать!

Под взглядами воспитателя и остальных присутствующих, которые явно слышали и слова, и интонацию накрутившего себя государя, я достал свой телефон из кармана и только сейчас вспомнил, что еще утром перевел его в авиарежим.

— Виноват, ваше императорское величество! Телефон наглухо разрядился, а заряжать времени не было. Готов понести любое наказание!

— Все шутки шутишь, Лешенька? — Рык звучал уже не так угрожающе. — Но ничего, внучок, ты у меня на родине попляшешь! Я тебе такую веселую жизнь устрою! — Он сделал паузу. — А телефон у тебя должен быть всегда заряжен! Ты обязан быть круглосуточно на связи! Как понял?

— Понял хорошо, ваше императорское величество!

— Ладно, проехали… Как самочувствие? — Тон деда был уже обычным.

— Нормально.

— Что значит «нормально»? Ты мне зубы-то не заговаривай! — снова лязгнул в динамике металл. — Это ты доктору будешь заливать о силе своей молодецкой удали! А мне говори как есть! Мы тут все волнуемся: и бабушка, и отец твой, и дядья с тетками! А дед Мишаня так и вообще к тебе собрался, чтоб, значит, своими глазами убедиться, что непутевый внучок жив, идет на поправку и соблюдает все без исключения медицинские предписания!

— Да нормально я себя чувствую, деда! — вздохнул я. — Максим Леонидович, корабельный врач, меня осмотрел, уколы поставил, анализы взял и обещал после обеда поставить какую-то капельницу, после которой я буду полностью годен к дальнейшему несению воинской службы. А деду Мише передай, пожалуйста, пусть обязательно приходит — я его всегда рад видеть!

Прозвучало, конечно, двусмысленно — мол, дед Миша пусть приходит, а все остальные нет, — поэтому я попытался тут же исправиться:

— И вы все приходите, деда, буду очень рад! И бабушке передай отдельное приглашение!

— Вот это другое дело, Алексей! — удовлетворенно буркнул император. — Тем более что звонили король Людовик и князь Альбер. Справлялись о твоем здоровье и намекали, что хотели бы навестить. Так что жди нас в гости ближе к вечеру. Договорились?

— Договорились, деда.

— А ты пока выполняй все предписания Максима Леонидовича. Обещаешь?

— Обещаю…

До кают мы с Прохором добирались вдвоем — мне надо было взять зарядку, а то телефон уже действительно практически разрядился.

— И зачем ты меня слил Петровым? — поинтересовался я у воспитателя, когда нас уже не слышали.

— А нечего регулярно дичь творить, — хмыкнул он и остановился. — Сынка, а ты знаешь, что такое характерный почерк преступника? По-научному этот характерный почерк, если я не ошибаюсь, называется «серийный, или повторяющийся характер преступления».

— Ну… — задумался я. — Только если из детективных книжек и сериалов… Короче, определенный алгоритм преступных действий, характерный только для одного конкретного злодея или группы злодеев.

— Все верно, — кивнул Прохор. — Ты криминалистику и судебную психологию еще будешь проходить на старших курсах, но некоторые вещи я тебе постараюсь объяснить прямо сейчас. И не забывай, кстати, что, закончив училище Тайной канцелярии, я помимо диплома о высшем военном образовании получил еще и корочку по специальности «Правоведение». Правда, у нас в учаге делали в основном упор в уголовно-правовую плоскость.

Я несколько опешил от таких откровений.

— А почему ты раньше мне не говорил?

— К слову как-то не приходилось, да и забыл я многие тонкости. Но основные моменты, особенно касающиеся оперативно-розыскной деятельности, нам в головы вдалбливали намертво! К чему веду, Лешка. А к тому, что ты раз за разом, как упомянутые тобой книжные и кинематографические злодеи, действуешь по определенному серийному алгоритму: случается провокация, ты на нее ведешься, с помощью насилия, своего авторитета или других… особых способностей выходишь из ситуации победителем, но результат всегда один: неприятности со стороны старших родичей. — Воспитатель улыбнулся. — Я, понятно, упрощаю, но тебе не надоело постоянно… огребать? Пусть даже и в словесной форме? Может, пора включить свою светлую голову, проявить фантазию и начать использовать иные, нестереотипные алгоритмы действий? Как-то обставляться, что ли, красиво? Перестать быть настолько предсказуемым? Чтобы все равно огрести! — Прохор хохотнул. — Но огрести за что-то новенькое? Чтобы старшие родичи, когда тебя песочить начнут, про себя думали: ай да Лешка, ай да сукин сын! Настоящий Романов растет! Мысль уловил, сынка?

— Уловил, папка, — улыбнулся я. — Смотри, плохому научишь!

— Да ради бога! — отмахнулся он. — Просто уже больно смотреть на однообразие твоих выходок и слушать потом такие же однообразные нравоучительные речуги старших Романовых. Вот мы с Ванюшей и Виталькой такую школу по этому самому «плохому» в учаге прошли! Особенно на старших курсах, когда в самоход по вечерам в город уходили! Вот где был настоящий факультатив по разведывательно-диверсионным мероприятиям вместе с ОРД! Угадай, кто из нас троих особый талант с фантазией проявлял?

— Ванюша?

— Он, гаденыш! А знаешь, что нам курсовой офицер на выпуске сказал? Что он был прекрасно осведомлен о всех наших залетах и мог в любой момент поймать трех нерадивых курсантов с поличным, но не делал этого по одной простой причине: мы каждый раз придумывали что-то новенькое и ни разу не повторились. — Прохор посерьезнел. — Я до сих пор тот разговор вспоминаю, особенно в контексте боевых действий — полученный самоходный опыт оказался крайне там востребован… Как, сука, только жив остался, до сих пор не понимаю…

Воспитатель замолчал, глядя на меня совершенно пустыми глазами. Потом очнулся и обозначил легкую улыбку:

— Так что, сынка, в войнушку ты уже поиграл, кого надо запугал, всем все доказал, а теперь, будь так любезен, включай мозги и начинай прокачивать уже навыки… дипломата! — Он опять хохотнул. — Как завещал незабвенный Людовик!

— И ты туда же? — вспомнил я ночной визит короля Франции в госпиталь.

— Людовик плохого не посоветует! Кстати, я еще сегодня утром дал Ванюше послушать запись твоего выступления в больничке перед Бурбонами и Гримальди. Ты не поверишь: колдун, когда твою пламенную речугу слушал, аж прослезился! Ведь умеешь же! Могешь! Вот и развлекайся дальше в этом же русле, сынка. А я пошел домываться. И без меня чтоб за стол не садились!..

Слова воспитателя меня зацепили, и всю дорогу до каюты и обратно я пребывал в глубокой задумчивости. И меня не смущало, что Прохор намеренно моделировал предложенную ситуацию как некую игру — так он поступал и в моем детстве, неизменно вызывая с моей стороны неподдельный интерес и заинтересованность в конечном результате тренировок. Пугало другое: насилие и запугивание до сих пор отлично срабатывали, и я не видел особой нужды менять привычную модель поведения. Да и все эти последствия в виде воспитательных бесед со стороны старших родичей меня не особо напрягали. Но прекрасно меня изучивший Прохор знал, куда бить, — мое самолюбие было задето! Не хотелось мне больше казаться предсказуемым и однообразным! Желаю быть уникальным и неповторимым! Только наличествовала одна такая маленькая проблемка: отсутствие понимания, что конкретно для этого надо сделать…