Даго потянулся к маленькому рожку с порохом. Его рука мелко дрожала. Темные зёрна рассыпались по замку, блеснув на полированной стали.

— Не напасешься на тебя, — проворчал я. — Аккуратней, брат. Закрой полку, чтобы порох не сдуло.

Даго послушно отсыпал щепотку на огнивную полку, прикрыл её крышкой.

— Теперь заряд в ствол, — сказал я. — Мерка. Полная, но без горки.

Даго взял большой пороховой рог, вставил в горлышко медный цилиндр. Набрал, зажал пальцем, перенёс к дулу. Чёрные, гранёные зёрна соскользнули в ствол с сухим, похожим на шепот звуком. Он так уже делал, когда заряжал свою аркебузу, оружие, недостойное настоящего воина. Самурай хренов.

— Теперь пыж, — сказал я. — Шерсть, ткань или пакля. Он отделит пулю от пороха и не даст ей сдвинуться.

Даго отщипнул клочок промасленной шерсти, поместил его в дуло поверх пороха шомполом, сделав два мягких толчка. Он достал из мешочка пулю и повертел ее в пальцах. Это не простой свинцовый шарик, а продолговатый цилиндрик с закругленным носом и двумя кольцевыми желобками на боках. А её донце… Оно было странным, будто вдавленным, с небольшой полостью, похожей на чашечку. Даго никогда не видел таких.

— Видишь эти канавки? — указал я. — Их нужно заполнить. Всю пулю густо обмажь. Иначе свинец налипнет в нарезах, и ствол придётся долго скоблить.

Даго окунул пальцы в баночку с вонючей смесью бараньего жира и пчелиного воска и стал втирать её в свинец. Пуля заблестела, стала скользкой.

— А теперь суй её чашечкой вперёд. Всегда чашечкой вперёд, Даго. Да чашкой, я сказал!

Он почти сунул пулю в ствол острым концом. Моя рука легла на его запястье.

— Не так. Донцем вниз, на порох. Иначе она в стволе перевернётся, и штуцер разорвёт у тебя в руках.

Он перевернул пулю другим концом, вздохнув горестно. Смазанная пуля легко соскользнула в чёрное жерло дула и упёрлась в пыж. Он вытащил деревянный шомпол, а его глаза метнулись ко мне с немым вопросом.

— Не бей, — сказал я твёрдо. — Ты не в кузне. Ты мягко досылаешь пулю. Чувствуй её. Она должна сесть на порох плотно, ровно, попадая в нарезы.

Он нажал. Сперва легко, пуля шла по смазанному стволу. Потом он почувствовал небольшое сопротивление. Пыж, порох. Он нажал, упираясь сильнее. Все, шомпол больше не двигался. Пуля была усажена.

Даго, обливаясь потом, взвёл курок. Теперь точно все. Оружие заряжено.

Целью был старый глиняный горшок, поставленный на кол у старого дуба. Сто шагов. Для первого раза весьма дерзко.

— Ты уверен? — спросил я. — Стрельба на дистанцию — это не только прицел. Это ветер, это дыхание. Возьми поменьше.

— Уверен, — коротко бросил он. Черта с два он мне уступит. Он же упрямый как баран.

Прицел у штуцера был примитивным, но уже не как у аркебузы — мушка на стволе и прорезь на казённой части. Я поднял за брата щёчку, выбрав примерную дальность. Горшок отсюда казался маленьким, как слива.

Даго вскинул штуцер, прижал приклад к плечу. Я видел, как он зажмурился в последний миг. Новички всегда так поступают. Щелчок курка, удар кремня о сталь, сноп искр в открытую полку. Белая вспышка, и через мгновение мир разорвал оглушительный грохот, за которым последовал тяжёлый удар в плечо. Белое облако едкого дыма окутало нас.

Через пару мгновений дым отнесло ветром. Горшок стоял нетронутый. В изрезанной глубокими извилинами коре дуба метра на полтора левее и выше зияла свежая рана. Пуля, сорвавшаяся из-за дёрганого спуска, ушла в «молоко», оставив лишь рваную вмятину в дереве. Я даже содрогнулся, представив, что будет с тем несчастным, в кого эта пуля попадет. Изобретение американца Бертона — штука крайне негуманная. Ее даже запрещали в войне Юга и Севера. Она почти не оставляет раненых, раскрываясь в человеческом теле словно какой-то уродливый цветок. И Даго тоже это понял, оценив размер ущерба, нанесенного несчастному дереву.

— Промах, — сказал я без эмоций. — Ты дёрнул курок и забыл про ветер. Он дует слева, сносит. И ты зажмурился. Правый глаз должен быть открыт. Всегда. Полсотни шагов, брат. Для начала всего полсотни.

Лицо Даго стало каменным. Он, не говоря ни слова, отмерил шагами нужно расстояние и начал заряжать снова. На этот раз движения были жёстче, точнее. Мерка пороха — ровная. Пыж — аккуратный. Пуля — чашечкой вперёд, смазка втёрта тщательней. Шомполом он орудует без суеты. Он взвёл курок, и звук был твёрже. Даго — воин, и воин не из последних. Для него освоить оружие — дело чести.

Он снова вскинул штуцер. На этот раз его веки не дрогнули. Он смотрел на мушку, поймал её в прорезь, чуть сместив вправо, против ветра. Он дышит ровно. Курок щёлкнул, и снова искры, вспышка, грохот, удар, дым. Но на этот раз звук был другим. Не просто выстрел, а выстрел и сразу — глухой, звонкий удар, переходящий в треск. Дым рассеялся.

Горшка на колу не было. Всё исчезло, разбитое в пыль и черепки, разметанные мощным ударом. Пуля не просто попала. Она, раскрывшись в полёте своей чашечкой, ударила с силой кувалды. От глиняного сосуда не осталось и следа.

Даго опустил штуцер. Пороховая гарь въелась в одежду, плечо ныло, но в его глазах, впервые за этот долгий день, горел не страх, а холодное, сосредоточенное понимание. По-моему, он даже протрезвел. Я подошёл, глядя на разбросанные черепки.

— Видишь? — тихо сказал я, когда подвел его к дубу. — Ты хотел воевать честно? Или ты хотел победить?

— Злые демоны придумали это ружье, брат, — прохрипел Даго, утирая обильный пот, текущий со лба. — Только вот если не мы, то нас. Я ж не глупый, понимаю все. Отец сказал, ванаксу земля наша приглянулась. Подавится он нашей землей. Надо теперь парней научить.

— Я все завтра покажу, — сказал я. — И как целиться, и как чистить. Там несложно. Но пока мы вдвоем, брат, то открою тебе одну тайну. Дело не в ружье. Дело в пуле. У меня они не слишком удачны, но куда лучше, чем круглые. Видишь эти две канавки? Они нужны для того, чтобы по ним пуля раскрылась в стволе. А пустое донце сзади не должно быть забито грязью или снегом. Пули нужно хранить бережно, у них слишком тонкие стенки. Если пуля будет перекошенной или смятой, то толку от нее никакого. Она не полетит в цель. Ты тогда и из этого ружья в корову не попадешь. Да, вот еще что! Пули должны быть смазаны салом или воском. Это обязательно.

— Хорошо, — Даго морщится, он смотрит исподлобья, но выдавливает из себя нужные слова. — Я сделаю так, как вы с отцом говорите. Пусть нас проклянут мужи из синклита. Я хочу, чтобы мой род жил.

— Я останусь с вами на неделю, — сказал я, залезая в седло. — Поехали на постоялый двор. Сегодня заночуем, а завтра пойдем в лес. Пока все до одного не научатся заряжать этот хейропир за двадцать ударов сердца, отсюда никто не уедет.

— Пороха много понадобится, — почесал Даго блондинистую башку и тронул пятками коня. — Секрета особенного в нем нет, но селитра — штука нечастая в наших краях, Бренн. Пока горсть соберем с навозной кучи, год пройдет.

— Поговори с пизанцами, — сказал я. — Пусть купят порох в Неаполе. Там стоит эскадра галер, а я в жизни не поверю, что на складе не сидит какая-нибудь жадная сволочь.

— Ты не знаешь Ларта Витини, — захохотал Даго. — Если у него не припасен воз этого зелья, то я съем свой плащ. Или ты считаешь, что он дурак? Ты думаешь, он не понимает, что эти штуковины будут стрелять?

— Дорого возьмет? — поморщился я.

— Он нас сначала разденет, — хмыкнул Даго, — а потом объест до мослов. Но он работает чисто. Будь уверен, мы получим хороший товар, упакованный как надо. Это зелье тянет в себя воду, как твой друг Нерт на утро после пьянки. Кстати! Я привез тебе новых голубей. Пойдем, покажу. Красавцы!

— Голуби… голуби… голуби…

Я тупо смотрел на клетку, повторяя одно и то же… У меня в башке вертелась какая-то мысль, но я никак не мог ее поймать. Я ведь что-то заметил, но догадка, словно солнечный зайчик, только дразнила меня своими бликами, не даваясь в руки. А потом я все понял.