- Дамскую комнату? – Удивленно посмотрела на меня настоятельница. А Лэла, всхлипнув в последний раз, пояснила, какая именно комната мне нужна.

И, после этого поступка я сразу начала уважать настоятельницу, она сама проводила меня и Лэлу в местное отхожее место. Находилось оно во дворе и представляло собой деревянную коробку с дверцей, а под ней была уже почти полная яма. Но состояние моего мочевого пузыря было таким, что антисанитария и убойные ароматы меня не смущали.

Когда мы втроем вернулись в кабинет настоятельницы, мы как-то стали уже ближе друг другу. Или мне это только казалось.

Настоятельница не стала больше стыдить нас, а сразу приступила к делу.

- Дети мои, меня можете звать сестрой Даяной или просто настоятельницей. А сейчас назовите себя.

- Алиса, - ответила я на простой вопрос. И, чтобы у нее не возникло сложностей с его произношением, повторила по слогам.- А-ли-са.

- Греховное имя, дитя. Наверняка, отец твой не был благочестив?

Этого я точно не знала. Но в церковь папа при жизни ходил на каждые праздники. Только говорить я этого настоятельнице не стала.

- Сколько же тебе лет, Алиса? – На удивления четко произнесла настоятельница мое имя.

- Восемнадцать. – Я не стала уточнять, что восемнадцать лет и три месяца. Наверно, это не так важно.

- Стара ты уже. Ты не вдова?

- Я, вообще, не была замужем.

Настоятельница недовольно покачала головой. И Лэла, как болванчик, повторила за ней. Настоятельница возмущалась, что мой отец не выдал меня вовремя замуж. Я из-за его пренебрежения отцовским долгом осталась старой девой, а сейчас погрязла в грехах.

Я с трудом смогла выговорить, что мой папа умер, когда я была маленькой.

- Алиса, тебе придется много трудиться, чтоб заслужить себе место в Обители. Замуж тебя уже никто не возьмет. И то, что ты сирота, не оправдывает твоего падения.

Я от возмущения прикусила язык.

- Когда же ты потеряла невинность? – Любого другого человека, задавшего мне подобный вопрос, я послала бы далеко и надолго. Но настоятельница, точно, задавала свои вопросы не из праздного любопытства. И мне было необходимо время, чтобы понять, куда я попала и как мне отсюда выбраться. Поэтому я честно ответила:

- Три месяца назад. – Но уточнять, что это событие произошло в день моего восемнадцатилетия я, опять-таки, не стала.

- Над тобой…надругались? – Последнее слово она почти прошептала.

Я махнула рукой:

- Нет. Я люблю Алекса.

- Но, дитя, как ты можешь не стыдиться этого? Ты же не получила благословление в храме? У тебя со своим Алексом была не любовь, а блуд.

Фантазия у меня всегда не богатой. Мама говорила - это потому, что я не люблю читать. И сейчас разумом понимая, что нужно соврать, придумать какую-нибудь душещипательную историю о моем совращении опытным соседом или ещё кем-нибудь, я просто не могла сложить в голове слова для правдоподобной лжи.

Поэтому, снова махнула рукой, с мыслью – помирать, так с музыкой, рассказала всю правду.

- А как выходить замуж, если я не знаю, подходит ли мне молодой человек? Но я не бросалась на шею первому встречному. Мой парень почти год за мной ухаживал, потом мы месяц встречались, и решили съехаться. Жили вместе около месяца. Вдруг он заявил, что мы друг другу не подходим. Вот я его и бросила. Но потом, конечно, он пришел, долго извинялся. Говорил, что хотел проверить мою реакцию. Алекс даже предложение мне сделал. Только я сказала, что мне нужно подумать…

Лэла слушала меня с раскрытым ртом. Настоятельница разглаживала морщины на своем лбу и потом с трудом выговорила.

- Два месяца жизни во грехе! Алексу, совратившему тебя и тебе, не устоявшей перед искушением, бесконечно гореть в гиене огненной.

Я глубоко и печально выдохнула.

А настоятельница встала, чтоб достать с нижней полки шкафа кувшин. Его она поставила передо мной.

- Опусти в него обе ладони.

Кувшин мне казался пустым, но опустив в него одну ладонь, я почувствовала, что в нем находится желеобразная прохладная жижа. Но она не была отвратительной и даже не ничем не пахла. И я смело погрузила в нее и вторую ладонь.

Настоятельница велела руки вытащить и, придвинув кувшин к себе, стала в него смотреть. Что она хотела в нем увидеть?

- Ты не солгала. Уже два месяца, как ты потеряла чистоту. Но срамных болезней у тебя нет, и семя мужское в тебе не проросло.

Хотелось воскликнуть, что диагностика здесь шикарная, но я промолчала и скромно отошла в сторону, уступая место Лэле.

После макания рук Лэлы, настоятельница сообщила, что опозорена она месяц назад, и ждёт в скором времени искупления, так как ей предстоит в родовых муках искупить свой грех. И то, что Лэла не была ничем больна, было поводом для искренней радости самой девчонки.

У меня уже настойчиво кололо в висках, и от голода подступала тошнота. Но меня и Лэлу, которая ждала ребенка, проводили на скотный двор, где нудно было убрать навоз.

Я столько навоза не видела даже в деревне у бабушки, куда меня в детстве возил гостить папа. Но четырнадцатилетняя Лэла лихо взялась наводить чистоту в первом коровнике. И я пыталась ей подражать, хотя даже нормально держать в руках огромную лопату у меня не получалось.

Я подняла глаза к потолку в безмолвной молитве: " За что, Господи, за что? Только помоги мне выбраться из этого безумия, и я стану самой набожной и доброй ..." Пришлось прервать молитву, потому что лопата выскользнула из моих рук.

Я подняла ее с грязного пола и начала работать, повторяя тихим речитативом:

- Хоть бы кома, хоть бы кома. Кома или дурдом! Хоть бы кома, хоть бы кома. Кома или дурдом!

3. Восемь месяцев в Обители.

- Лиса! - Я уже давно перестала исправлять обитателей монастыря, и отзывалась на свое измененное имя. Даже немного радовалась, что ударение все ставили на первый слог. Так мое имя было просто усеченным, а не напоминало остромордую лисицу.

- Лиса, настоятельница тебя зовет. - Громко, на весь сад провозгласила Лэла. Она уже физически оправилась после родов. И даже перестала каждый день оплакивать свое мертворожденное дитя. Настоятельница сказала, что ребенок будет ждать ее в раю и Лэла, чтоб встретиться с ним, должна быть праведной и благочестивой.

Я с огромным трудом разогнула уже задеревеневшую спину. И, вытянув руки к небу, с непередаваемым удовольствием потянулась. Даже крякнула от усердия, вызвав смех Лэлы.

И сразу направилась в сторону здания обители. Я уже давно перестала смывать с рук каждую пылинку, и сейчас, проработав в огороде несколько часов, только отряхнула ладони от земли и травинок ударом друг о друга и вприпрыжку поспешила в кабинет настоятельницы.

- Лиса, иди спокойнее! - Крикнула мне одна монахиня. - Снова шишку набьешь или ногу подвернешь.

В длинной рясе я спотыкались часто. Поэтому подняла ее чуть выше колен и запрыгала по ступеням намного веселее.

- Бесстыжая, ноги свои прикрой! Срамота! – С другой стороны крикнула мне еще одна монахиня.

- Я вас не стесняюсь, сестра! – Ответила я, как всегда делала в таких случаях. Раньше меня за такое наказывали часовыми стояниями на коленях, а сейчас только рассмеялись.

Я продолжала быстро подниматься по лестнице.

- Лиса, держи перила, упадешь со ступеней ещё раз, больше тебя от работы никто не освободит. - Ещё одна сестра крикнула мне в спину..

Ей я, обернувшись, просто показала язык. Я не так и часто здесь падала, и от работы меня освобождали только символически. Вместо обрезки деревьев в саду поручили перебирать крупу к обеду. А на всю обитель там этой крупы было целое ведро. Если не больше.

Сворачивая с лестницы в нужную сторону коридора, я случайно сбила монахиню, сестру Анну:

- Ой, прости, - ее я сбивала в первый раз, так что сильно обидеться она не должна была.

Сестра и не обиделась слишком сильно. Она укоризненно покачала головой и окинула меня пристальным взглядом. Отругать меня за мою поспешность и невнимательность она не могла, просто потому, что уже неделю хранила безмолвие. Но у сестры Анны был дар: у нее получалось устыдить меня одним только взглядом. Потом, шлепнув меня по рукам, сестра заставила выпустить сжатую в кулаках ткань рясы, и ноги мои снова были скрыты. Затем монахиня ткнула меня пальцем в лоб, и мне пришлось подравнять платок и спрятать несколько выбившихся волосинок.