Больше с девчонкой нам было не о чем говорить и, чтоб хоть немного согреться, мы прижались друг к другу и, уже не обращая внимание на тряску, заснули.

Но, когда старушка грубо нас растолкала, встать я сразу не смогла от боли во всех косточках.

- Ух! У меня даже мягкая точка синей будет. - Очень тихо пробурчала я. Но Лэла услышала и рассмеялась.

- Срамницы! Вы ещё смеете хохотать. Бога гневите! Помните о своем грехе.

Старушка уже стояла на земле и возле нее находились две женщины в длинных темных платьях и плотно завязанных платках. Они указали мне и Лэле, куда нам стоит идти.

Старушка напоследок удивила меня, обняв свою внучку. Она утирла слезы, расставаясь с девочкой, которую сама же сдала в Обитель. А потом старушка даже меня погладила по голове со словами:

- Бог с тобой, дитя неразумное.

А дальше за нами захлопнулись высокие деревянные ворота.

Вообще-то, хоть мама и брат всегда и говорили, что я глупая, но даже для меня было очевидно, что я попала в совсем странное место. И я сейчас не только об этой странной обители Благочестия говорю. Здесь, кажется, весь мир был ненормальным.

Не могла я в своем родном городе блуждать по парку несколько часов, не наткнувшись ни на одного человека, скамейку или, хотя бы брошенный мусор. И еще для начала сентября здесь было слишком холодно.

И люди здесь были странные, слишком суровые, не приветливые. Запахи, звуки – все не привычное. В общем, мир ненормальный, другой, чужой, не мой. А я сегодня ничего крепче кефира не пила. Могли мне что-нибудь в садике воспитатели в компот подсыпать? Вряд ли…

Но я сегодня очень устала и на анализ происшедшего была неспособна. Поэтому просто уснула с Лэлой в выделенной нам комнатке, прямо на брошенную на пол солому, прикрытую чем-то грубым и колючим

- Обычная циновка. – Проговорила Лэла. - Засыпай и не мешай мне отдохнуть. Завтра работать с раннего утра поднимут.

2. В Обители Благочестия.

А рано утром, когда ещё не рассвело, я убедилась в том, что я далеко не такая глупая, как обо мне думали мама и мой старший брат.

Нас с Лэлой грубо подняли с пола. И чуть ли не в лица нам побросали широкие платья из материала больше напоминающего мешковину. Когда мы их натянули прямо на нашу одежду, монахиня, которая стояла к нам спиной, развернулась и посмотрела на нас.

- Вы сейчас надели рясы. Позже вам сошьют и выдадут подрясники, тогда вы избавитесь от своей мирской одежды. – Сурово начала она.

Потом она попросила наклониться Лэлу и одела ей на голову маленькую плоскую и круглую шапочку. Она закрывала девчонке макушку головы от середины лба до затылка.

- Это тафья, - мне монахиня ее одевать не стала, а только вложила в мою руку. – Надевая эту шапочку следите, чтобы она закрывала ровно середину лба.

Потом она развернула большие серые платки. Один передала Лэле, а второй одела на меня. Она показала, как, держа его весу, сложить платок треугольником по диагонали. Накинуть его на верх головы и застегнуть под подбородком специальной булавкой. Не знаю, как я выглядела в широкой рясе шапочке и платке, закрывающим даже тело до самого пояса, но чувствовала я себя монашкой. Окинув нас довольным взглядом и напомнив, что волосы необходимо закрывать полностью, до единой волосинки, она велела следовать за собой.

И повела нас молиться в Храм. Я по дороге чуть несколько раз не упала из-за заплетающегося в ногах подола рясы.

Храм Единого Бога находился в отдельном строении. Это было огромное просторное помещение, где необходимо была все время молитвы стоять или сидеть, опустившись на колени. Я решила все время молитвы провести стоя, но вскоре, почувствовав усталость, опустилась на колени. Тем более пол здесь был чистый, из гладких деревянных досок.

Молитвы поочередно читали монахини. Они обращались к Богу за помощью лично для себя, своих родственников, страны, бедных и обездоленных…

А у меня от долгого сидения на коленях в холодном помещении уже все тело била дрожь. И ноги сковало судорогой, когда нам, наконец, позволили закончить молитву.

Двор монастыря был совсем не современный, без асфальта и без освещения. Где-то на краю сознания у меня мелькнула мысль, что это может быт подстроенный розыгрыш. Но здесь кругом было слишком много навоза и куриного помета. Такими реалистичными розыгрыши никто не делает, по-моему.

Потом нас отвели в полуподвальное помещение с очень низким потолком и, толкнув в плечо, заставили сесть за длинные деревянные столы. И были они какими-то липкими, сальными. И прямо на этот стол бросили по кусочку грубой, до конца не пропекшейся, лепешки и поставили в глиняных чашках ещё теплое молоко. Лепешку я побоялась съесть, ведь от сырого теста заводятся глисты, мама всегда это повторяла. А молоко не было пастеризованный, его, оказывается, даже не кипятили. А если пить парное молоко, то проще простого подхватить какую-нибудь кишечную палочку. Я, вообще, боялась здесь завтракать. Поэтому со стола я поднялась голодной. И никто даже не уговаривал меня поесть.

Наша с Лэлой безмолвная провожатая провела нас на второй этаж и, оставив ждать у низкой деревянной дверцы, сама прошла в помещение.

- Надо было поесть, - проговорила наклонившись ко мне Лэла. И спросила. - Тебе тошнит?

Я покачала головой:

- Лэла, мне в туалет хочется. Не знаешь, где здесь уборная?

- Туалет должен во дворе быть. Но нас туда не пустят.

- Почему? - Почти простонала я.

Я не поняла, неужели так принято издеваться над несчастными грешницами в этом монастыре?

- Настоятельница хочет с нами говорить, - важно ответила Лэла.

- А после того, как мы нужду справим, с нами уже говорить нельзя? Это было бы очень странно.

Лэла только молча смотрела на меня.

- Может, пропуск в туалет сама настоятельница выдает? - Задала я следующий вопрос.

Лэла только хихикнула.

- А, я поняла, - подолжила я играть в угадайки, - думая о недоступном удобстве, мы скорее согласимся на условия проживания в этом месте. Так?

Лэла, закрыв широкую улыбку на лице ладонью, покачала головой.

- Тогда остаётся только одно предположение: это своеобразная пытка.

И Лэла, шумно выдохнув, прошептала:

- Прости нас, Господи. Мы с тобой великие грешницы, Лиса.

Я и сама знала, что я не ангел, но вот звание "великой грешницы" я не заслужила. Наша немая провожатая вышла и, махнув рукой, пригласила нас пройти в комнату. Конечно, мы с Лэлой даже не подумали не соглашаться с немой монахиней и прошли в эту комнату, хотя мне очень сильно, почти нестерпимо, хотелось на воздух.

Комната, в которую я вошла вслед за Лэлой, была очень маленькой и неуютной. Помимо стола, занимающего большую его часть, у стены комнаты, напротив узкого окна, стоял шкаф, заставленный разными книгами.

А возле также заваленного книжками, тетрадями и свитками стола стояла женщина средних лет и пристально смотрела на нас.

Лэла первой поприветствовала местную главу. Я же повторила вслед за ней.

- Чистого вам света.

- И вам чистоты и света, дети мои, - не улыбнувшись в ответ, проговорила настоятельница этой Обители.

Ответив на приветствие, она села и сложив ладони перед собой уставилась на нас. Я пыталась понять, она играет роль хорошего или плохого полицейского. Вроде не кричала и бить не грозилась, но чувствовали мы с Лэлой себя явно неуютно.

- Дети мои, наконец, нарушила она тягостное молчание, - вы грешны. Ваш грех не сможет даже вся океанская вода. Вы можете искренними молитвами и лишениями искупить сотворенное, и так получить шанс на искупление.

Лэла, разрыдавшись, упала на колени. А я подняла руку, как в школе, чтобы задать настоятельнице вопрос?

- Дитя? – Посмотрела настоятельница прямо на меня, сурово сдвинув густые брови.

Я состроила жалостливое выражение лица, которое меня всегда выручало, и рассказала очень вежливо, что мне нужно срочно-срочно посетить дамскую комнату.