Ничего особенного: сосна, потемневшая от времени; камень, как сгорбленный старик; тень, тянущаяся с лугу. И всё же — что-то менялось. Запах — другой: глубже, как густой мёд, в котором прячется горечь. Тишина — полнее. Воздух — плотнее. И где-то — не звук, не свет — узнавание. Как будто кто-то назвал её по имени — внутреннему.

Инна вдохнула. В груди — тихо щёлкнуло. Мир стал чуть полосатее. Она протянула руку и коснулась коры. Под пальцами — тепло.

— Дальше — завтра, — сказал Артём. — Когда солнце встанет за сопкой. Сегодня — ты сказала порогу «да». Этого хватит.

— Хватит, — согласилась она, хотя каждая клеточка просила ещё шагнуть.

Данила смотрел на неё и улыбался не своими насмешливыми, а теми, от которых хочется не краснеть, а выдохнуть:

— Ты не как они, — сказал он тихо. — Но и не как мы — пока. Это «пока» — короткое.

— Даня, — мягко остановил его Артём.

— Молчу, — легко согласился тот. — Я умею.

Они повернули назад. Ветер пересчитал кроны, тропа не стала длиннее от их тишины. Инна, идя, думала о словах Ульяны: «На пороге кровь не оставляй». И вдруг в самом краю зрения — тёмное пятно на траве. Маленькое, но плотное.

Она остановилась. Присела. Запах — железа. Ржавая пряность. Кровь. На травинке — тонкая капля. Свежая. Рядом — вмятина травы, как от лапы, только маленькая.

— Чья? — прошептала.

Артём склонился. Данила тоже. Данила принюхался, как кот.

— Не наш, — сказал он медленно. — Точно не наш. И не зверь обычный. Пахнет… химией. Лекарства, спирт, металл. Как в городе — больницы. И кожа — чужая.

— Смешались запахи, — тихо сказал Артём. — Тени чужие. Смекаешь?

Инна смекнула. И ей стало холодно — не снаружи, внутри. Кто-то водит лес иглой. Чужой. Может, не только браконьеры. Кто-то, кто знает, как пахнет больница и как ставят петли. Она поднялась, сжала ладонь в кулак:

— Скажем завтра. Всем. Пусть знают.

— Скажем, — кивнул Артём.

Они шли домой уже быстрее. В небе вспыхивали первые звёзды, и каждая казалась гвоздиком, которым небеса прибиты, чтобы не сдулись. На крыльце Инны пахло яблоком и чабрецом — дом держал тепло, как ладонь держит горсть зерна.

— Завтра в полдень, — сказал Артём у порога. — Совет. Приходи.

— Приду, — ответила она.

— И… — Данила задержался на полшага, — спасибо за пирог. Это — правильный знак.

— Знак — был в лесу, — сказала Инна. — Пирог — так, чтобы яблоня не обижалась.

Он улыбнулся. И ушёл.

---

Ночь пришла тихо. Инна легла, но сон не шёл, как кошка, которую не зовут. Она встала — не тревожно, правильно. На столе, как специально, лежал моток верёвки, хлеб, бутылка воды. Не сегодня, — сказала она себе и убрала верёвку с порога, помня Ульяну. Порог — чистый.

Она села у открытого окна. Лес дышал. Дом дышал. И где-то — совсем тихо — дышала в ней тропа. Её собственная. Не чужая. Не навязанная. И от этого дыхания мир сдвигался не страшно — свободно. Она улыбнулась в темноту, впервые за долгое время почувствовав к себе уважение. Не жалость, не жалость-в-иронии — уважение. Я держу. Я слышу. Я — не одна.

За лесом ответили. Низко, уверенно. Не угрозой — согласием. И от этого согласия под кожей у Инны тихо и закономерно зазвенела тропа.

Полосы на ветру

Утро пришло не робко — с характером. Солнце вытолкнуло из дома ночной запах золы, на крыльце запрыгали тёплые пятна, и даже печь чихнула угольком, словно поздоровалась. Инна лежала и ловила, как тело само подстраивается под дом: сначала просыпается слух — различает, где стучит по крыше синица, где в бадье перекатывается вода; потом — нос, с первыми нотами дня: горячее дерево, хлебная корка и далёкий, холодный запах реки. А уже потом — мысли.

Сегодня без «я подумаю». Сегодня — «я делаю». И — да, побольше воздуха в лёгкие, иронии в карман, и не забыть смотреть в глаза, даже если они полосатые.

Она уколола палец об булавку, закалывая волосы, — кровь выступила точкой, яркой и невесомой. «На пороге кровь не оставляй», — отозвалось Ульяниным голосом, и Инна хмыкнула, вытерла каплю льняной тряпочкой и аккуратно положила её в таз, а не на косяк. Учусь.

На завтрак она сделала щи из молодой крапивы — бабушкина тетрадь называла это «щи на бодрый день». Запах вышел зелёный, как сама трава, с каплей чеснока; к щам — ржаные гренки, слегка подкопчённые на решётке печи. Когда на крыльцо тенью скатился Артём, Инна уже стучала половником по крышке кастрюли, как гонгом.

— Пахнет правильно, — сказал он. — Значит, день не пропадёт.

— Не пропадёт, — отрезала она. — Я сегодня хочу идти с дозорами. С любым, кто к реке.

— Пойдёшь, — появившись из ниоткуда, ответил Данила. — Но сначала — ярмарка-несуета у клуба. Старики обещали говорить, а не делать — значит, нужно подливать чай.

— И пирога тебе ещё мало? — подняла бровь Инна.

— Пирога никогда не мало, — повинился он. — Но уговаривают людей не пирогом, а глазами. Твоими. Ты когда «да» говоришь, у тебя зрачок как у кошки — сразу верят.

— Даня, — предупредил Артём.

— Молчу, молчу, — легко согласился тот и, не удержавшись, подмигнул Инне.

---

У клуба было людно, но не шумно — по-своему собранно. На доске объявлений прибавилось записок: «Возьму молоко — самовывоз», «Требуется рука терпеливая, платить буду вовремя», «Пропала собака, нашедшему — банку мёда и спасибо». Воздух висел густой: печёное тесто, древесная стружка, тёплый воск.

Инна несла термос с чаем и на ходу улыбалась людям, у которых в морщинах застряли целые долины. Она уже знала многих по именам — Кирилл, Матвей, Алёна — и все они кивали ей коротко, как своей. Старики спорили над картой, как мальчишки над мраморными шариками: «тут встану я», «а ты к делянке», «с обходом в два часа», «без геройства», — и только Ульяна сидела чуть в стороне, как узелок на нитке, который держит всю нитку.

— Инна, — позвала Фрося, возникнув будто из земли. — Сходи воды наколоти. Чай стынет, а люди говорят лучше, когда у них во рту тепло.

— Есть, — кивнула Инна и пошла к колонке.

На полпути её обогнала лёгкая тень — женщина, хищно-холёная, с высоким хвостом тёмных волос и улыбкой, которая больше напоминала демонстрацию клыков. На ней был серый свитер, сидевший слишком хорошо для деревни, и джинсы, в которых удобно бежать, но ещё удобнее — осаживать. Она подцепила ведро так, будто ведро само попросилось.

— Новая, — сказала женщина не вопросом, а диагнозом. — Инна. Внучка Анисьи.

— Да, — спокойно ответила Инна, набирая воду. Холод ушёл пальцам в кости, приятно и резко. — А ты —?

— Лада, — коротко представилась та. — Я выросла здесь. — И, чуть склонив голову, добавила: — С Артёмом и Даней мы давно знакомы.

Фраза была произнесена как «на этом перекрёстке сворачивай направо», но в ней хватало поводов укусить язык. Инна улыбнулась вежливо, наливая воду.

— У удобных людей много знакомых, — сказала она. — Тяжёлое ведро ждать не станет.

В глазах Лады мелькнул любопытный огонёк — не злой, не добрый, оценочный. Она легко — слишком легко — поставила ведро на камень и провела пальцами по его ободу. Кожа на пальцах у неё была странная — не то свет тени так лёг, не то под ним что-то шевельнулось, будто под коротким мехом пробежала волна.

Оборотница, — отстукивало в Инне, не словом даже — знанием. И не простая — хищная.

— Тебе здесь не город, — сказала Лада, забирая своё ведро. — Здесь воздух надо глотать ровно, без жадности. И не забывать, кто первый пришёл к столу.

— Стол — бабушки, — мягко произнесла Инна. — Я у него не толкаюсь.

— Посмотрим, — Лада улыбнулась уже почти по-человечески. — Главное — не перепутай свою тарелку с чужой.

Она ушла лёгким шагом, плечи пружинили, будто под кожей ходили кошачьи мышцы. Инна выдохнула, поймала себя на том, что пальцы сжали ручку до белых костяшек, и расхохоталась почти беззвучно. Ну здравствуй, местная королева. Будем знакомы.