— Красиво, — сказала она вслух. — И страшно. Но красиво сильнее.

— Красивое всегда опасное, — отозвался голос из темноты.

Инна резко обернулась. На дороге, не доходя до калитки, стояли двое. Она узнала их: тех самых мужчин, которых видела днём у остановки. Один — широкоплечий, с гладко стриженными висками, в зелёной футболке, обнажающей жилистые руки. Другой — выше, с непослушной прядью, падающей на лоб, в тёмной рубашке, расстёгнутой на пуговицу больше, чем полагалось приличию.

— Добрый вечер, — первой сказала Инна. Голос прозвучал ровно, и она этим гордилась.

— Вечер добрый, — отозвался зелёный. — Мы — соседи. Артём, — он кивнул на себя. — А это Данила.

— Инна, — представилась она, зачем-то так серьёзно, будто подписывала документ.

— Мы слышали, приехала внучка Анисьи, — сказал Данила. Глаза у него были тёмные, в них прятался отсвет того самого заката — или ей показалось? — и что-то хищное, как у зверя, который умеет быть терпеливым.

— Приехала, — кивнула она. — Надолго.

— Надолго — это правильно, — Артём всё ещё стоял, не переступая ни на шаг. — Дом держит того, кто его держит.

— А если он завалится? — не удержалась Инна. — Тогда кто кого будет держать?

— Не завалится, — спокойно сказал он. — Если руки на месте.

— Руки… — Инна посмотрела на свои ладони. Они были царапаны и немного обожжены печной дверцей. — На месте.

— Хорошо, — Данила улыбнулся. — Тогда держись и ты. Здесь… — он поискал слово и, не найдя, сказал просто: — Здесь многое не как в городе.

— Уже заметила, — Инна кивнула на тишину вокруг. — У вас в темноте слышно, как растёт трава.

— Это не трава, — тихо сказал Артём. — Это — лес.

Она хмыкнула.

— А я-то подумала — у вас доноры с травой договорились.

Данила коротко рассмеялся. Смех был низкий, бархатный, очень тёплый — как глоток хорошего чая после мороза.

— Если что нужно — топор, гвозди, лампочка, — сказал он. — Скажи. Мы рядом.

— Спасибо, — она кивнула. — И… — вздохнула, решившись на глупость: — А тигры тут водятся?

Оба посмотрели на неё слишком внимательно. На секунду. Этой секунды хватило, чтобы у неё кольнуло под рёбрами.

— Водятся, — сказал Артём. — Но не там, где их ждут.

— Значит, ждать не буду, — улыбнулась Инна. — Пусть сами приходят знакомиться.

— Лучше не надо, — Данила переступил, глядя ей на руки. — Печь ожогла?

— Пустяки, — она спрятала ладони. — Это печь меня проверила на вшивость. Кажется, я прошла.

— Пройдёшь, — уверенно сказал Артём, будто уже знал. — Спокойной ночи, Инна.

Они ушли так же тихо, как появились. Дорога собрала их шаги в одну длинную линию, и эта линия растворилась в темноте. Инна ещё немного постояла, слушая, как сверчки подбирают нужную тональность, и вернулась в дом.

Они странные, — подумала она, — как будто… Она остановилась, пытаясь поймать мысль. Как будто знают обо мне больше, чем я сама.

Она закрыла на крючок дверь, потушила лампу в кухне, оставила только ночник — маленькую стеклянную банку с светлячковым, тёплым светом. Легла, натянула одеяло до подбородка. И вдруг поняла: не страшно. Даже хорошо. Даже правильно — как вписаться буквой в слово, к которому тебя не учили, но ты его всегда знал.

Сон пришёл не сразу. Сначала были полуобразы: бабушкины руки, пахнущие хлебом и можжевеловым дымом; серая кошка, которой не было; дорога, уходящая в лес, и полосы — то ли тени от веток, то ли следы чьих-то шагов. Потом, когда окно стало совершенно чёрным и только изредка по нему пробегала чужая тень — может, облако, — Инна услышала звук. Низкий, глухой, как будто земля под домом вздохнула.

Она села. Сердце ударило в горло. Звук повторился — уже ближе. Словно кто-то большой и тяжёлый прошёл по двору, задев мохнатым боком штакетник. Одеяло соскользнуло на пол.

Идиотка, — сказала она себе. — Сидишь в ночной сорочке, как героиня дешёвой мелодрамы, и думаешь: «кто там?» А там — енот или сосед.

Но ноги сами потащили её к окну. Внутри будто щёлкнуло — раз, другой, третий — как в старой магнитоле, когда находишь нужную волну. Мир стал резче, как будто кто-то подкрутил фокус: она различала шорохи отдельно, знала, где скребётся мышь, где капает вода в ведре, где бьётся о стекло случайная бабочка. И ещё — слышала дыхание. Чужое. Густое, тяжёлое, медленное.

На дворе было темно, но глаза быстро привыкли. Тропа от калитки к крыльцу — полосатая: светлые лоскутки лунного света и чёрные, густые тени от яблони. И по этой полосатой тропе медленно, не спеша, шёл силуэт. Большой. Невероятно мягкий в движении. Силуэт остановился возле ступенек, поднял голову. Инне показалось, что он смотрит прямо в неё. Зрачки — две узкие прорези.

Она не закричала. Вместо этого ладони внезапно защипало — будто по коже побежали искры. Ногти потяжелели, воздух стал в вязью, в которой можно было жить, как в воде. «Полосы, внучка, у нас у всех есть», — всплыло бабушкино. Инна сделала шаг назад, сглотнула.

Силуэт неподвижно стоял у крыльца. Потом — почти неслышно — фыркнул. Развернулся так, что трава только качнулась, и с той же мягкой уверенностью пошёл назад, к калитке. Когда он ступил на дорожку, лунный свет залёг на его спину, и Инна ясно увидела полосы — тёмные, глубокие, как прорези в дымчатом золоте.

Она выдохнула. Мир вернулся на место.

Утром всё казалось сном. Почти. Исчезнувшая с подоконника яблочная кожура — она оставила её вечером — теперь лежала на крыльце, аккуратно разорванная на мелкие кусочки. На ступеньке — след. Не очень чёткий, но большой, с мощной подушкой и четырьмя овалами пальцев. Инна положила рядом свою ладонь. След был больше. Гораздо.

— Ну здравствуй, сосед, — сказала она следу. — Надеюсь, ты не вегетарианец.

Колонка выдала ей холодной воды; лицо снова ожило. Пока она умывалась, у забора тихонько покашляли.

— Доброе утро, — сказала Фрося. — Спалось?

— Спалось, — Инна задумчиво посмотрела на след. — Сны хорошие снились. Про кота… большого.

— Коты у нас разные бывают, — Фрося поправила платок. — Ты в магазин сходи. Соль, хлеб, спички возьми. А то печь обидится.

— Печь у вас характерная, — улыбнулась Инна. — Вчера меня допрашивала.

— Печь — как женщина, — хмыкнула Фрося. — Любит, когда её просят, а не приказывают.

Магазин оказался комнатой с низким потолком, двумя холодильниками, из которых один морозил так, что на его стенках выросли сталактиты, а второй просто стоял для красоты, и прилавком, уставленным банками — от сгущёнки до помидоров. Над кассой висела объявление: «В долг — только по большим праздникам и если совесть позволяет». Продавщицу звали Вера, и она задавала вопросы так, словно проверяла документы на ввоз человека в собственную жизнь: откуда, зачем, надолго ли.

— Надолго, — без паузы ответила Инна и вдруг поняла: она не лжёт.

Возвращаясь с пакетами — соль, хлеб, спички, молоко в мягком пакете и внезапно взявшийся там же букет — недорогих, но отчаянно пахнущих астр — Инна заметила у забора двоих. Артём опирался на перекладину, как на поручень на корабле. Данила сидел на крайней штакетине, как будто та была создана, чтобы держать именно его.

— Помощь нужна? — спросил Данила.

— Нужна — руки из плеч и голова на плечах, — отозвалась Инна. — Остальное можно купить.

— С этим у тебя в порядке, — сказал Артём. — Мы пришли предложить доски. Крыша у тебя просела.

— Доски — это хорошо, — Инна поставила пакеты на крыльцо. — Но сначала — чай. Я гостеприимная, просто очень занятой вид делаю.

— Чай — это правильно, — одобрил Данила. — Но ты учти: мы чай пьём много.

— Тогда поставлю два чайника.

Она делала чай, и всё было так спокойно и человечески, что даже стало немного обидно: а где же тайна? Где опасность? Вода закипала, банки на полке качались от прохода, Данила неловко раздвигал плечи, чтобы не задеть сушащиеся травы, Артём аккуратно снял ботинки у входа, как будто боялся потревожить дом.

— Это у тебя что? — Артём кивнул на тетрадь.