— Ох ты ж, — пискнул «бумажный».

— Ну их, — рявкнул «рыбий». — Поехали. И так «сняли материал».

— Материал у вас на носке, — не выдержала Лада, голосом — полосы тёплого и холодного. — А в голове — воздух.

— Убирайтесь, — без злости, но так, что стекло могло треснуть, сказал Артём. — Здесь — дом.

Фургон отступил, неровно цепляя гравий. Лес выдохнул. Пчёлы, как добросовестные учителя, перестали ругаться и вернулись к своей арифметике.

— Красиво, — одобрил Данила, подходя ближе и коснувшись костяшками её пальцев — коротко, как искра. — Без крика красиво.

— Потому что это дом, — ответила Инна. — А в доме кричат редко. Только когда горит.

— И не забывай — завтра «край», — напомнила Лада уже тише. — Поспи с улыбкой. Лесу так приятнее.

— Умею, — сказала Инна и неожиданно почувствовала, что это правда.

---

Утро нашлось на пороге. На калитке не было ленты. На верхней перекладине — свежие полосы. Не угроза — подпись: свои. Инна, вынося золу, заметила у порога конверт. Обычный, коричневый, без марок. На месте «адреса» — ничего. Внутри — бумага с печатью и чёткими буквами: «Уведомление: в связи с проведением полевых работ…» — стандартная, безличная вежливость. И под ней — фотография. Чёрно-белая. Её дом. Её калитка. И на перекладине — четыре полосы, застывшие в зерне кадра, словно чьи-то ногти держали плёнку.

Инна стояла на крыльце, держала бумагу двумя пальцами, чтобы не испачкать дом «пластиком», и чувствовала, как внутри, под кожей, тихо и ровно стонут полосы — не страхом, силой.

— Значит, играем в открытую, — сказала она печи, лесу и самой себе. — Хорошо. У меня тоже есть бумага. Она называется «слово». И верёвка. И дом.

С улицы прошёл Артём — тихий, как забор. Следом — Данила, мягкий, как тень. Чуть дальше, у яблони, остановилась Лада — зрачок узкий, улыбка человеческая.

— Видела? — кивнула на конверт.

— Видела, — ответила Инна. — Ничего. Пусть тоже читают. У нас заголовок лучше: «Дом».

Лес коротко кивнул — звуком, как камертон. И от этого кивка внутри у Инны легла ещё одна маленькая кость — тонкая, но упрямая. На ней потом держатся прыжки. Сегодня — ещё стоять. А завтра — шаг. И «край» посмотрит в ответ.

Соль на коже

Утро пришло мягким жаром — печь дышала ровно, в сковороде шипела растопленная корочка сала, а из окна тянуло травяной сыростью, как из чисто вымытых рук. Инна у колонки плеснула холодной воды в лицо, смешно зажмурилась — мир стал ярче, будто на него надели новые глаза. Без беготни. Делаем. Дышим. Слушаем.

Она раскатала тесто, щёлкнула по нему ладонью — тесто ответило упругим вздохом. Запах дрожжей и тёплой муки обнял кухню. Пальцы работали сами: загнуть край, подогнуть, пригладить — движения, как стихи наизусть.

— Если тесто по тебе скучает, оно липнет, — сказала себе вполголоса и улыбнулась. — Не липни, милый. Мы ещё успеем соскучиться.

— Ты с кем там? — из-за двери прозвучало ленивое, почти мурлычущее. Данила просочился в кухню, как тёплый ветер, и сразу стало теснее.

— С тем, кто не спорит, — ответила Инна. — В отличие от некоторых.

— Это я никогда не спорю, — он облокотился на косяк, улыбнулся краем рта. — Я исключительно поддакиваю. Особенно тем, кто пахнет мукой и мёдом.

— Ставь чайник, поддакиватель, — отрезала она, но без злости.

Почти сразу в дверях вырос Артём — молча, как дерево. Куртка на руке, рубаха под горлом, взгляд прямой и спокойный. Он не делал вид, что ему всё равно — он просто был. От этого рядом с ним хотелось стоять ровно.

— Утро, — сказал он. — Что по делу?

— По делу — накормить, — Инна показала на раскатанную лепёшку. — Потом — полку в сенях закрепить и завеску поменять, сквозит. И ещё… — она постучала по столу ногтем. — К двери бы ручку нормальную. А то Данила сейчас чаем ошпарится и будет ходить герой с ожогом.

— Я, между прочим, горячий от природы, — не удержался Данила.

Артём не улыбнулся, но в голосе мелькнуло тёплое:

— Ручку сделаем. Полку — тоже. Чай не проливай, горячий.

Они ели на скорую руку — горячий хлеб с хрустящей коркой, щи «на бодрый день», у которых запах был зелёный и живой. Данила шутил, ловко спасая слишком острое слово лёгкой усмешкой. Артём молчал, ел медленно, как человек, который уважает еду. Инна смотрела то на одного, то на другого — и ловила, как внутри у неё встаёт ровнее дыхание. Два разных тепла. Оба — мои? Или я ещё только хочу так думать?

---

Полка в сенях сдалась быстро — Артём мерил, сверлил и прикручивал так, будто разговаривал с деревом на своём языке. Инна держала дощечку, и каждая вибрация шла ей в ладони, по рукам, к плечу. Данила возился с ручкой на двери; когда отвертка сорвалась, он выругался почти беззвучно и нечаянно мазнул Инну локтем по боку — не больно, просто тепло коснулось. Она вздрогнула — и улыбнулась, чтобы было не видно.

— Осторожней, — сказал Артём, не поднимая головы. — Здесь люди.

— Я очень осторожен с людьми, — уверил Данила. — Только дверь — зверь. Не сдаётся.

— Дверь — женщина, — заметила Инна, поглядывая на заедавший язычок. — Любит, когда её не дёргают, а уговаривают.

— Это ты сейчас о ком? — Данила ухмыльнулся, поднял бровь.

— О дверях, — отрезала она.

Ручка ожила. Дверь послушно скрипнула — и замолчала, как будто признала власть. Всё получилось, но на финальном движении нож сорвался, царапнул Инне пальцы — тонко, как кошачья лапа. Кровь выступила точкой, яркой и слишком заметной.

На пороге кровь не оставляй.

Инна инстинктивно прижала палец к губам — и столкнулась с Артёмом: он оказался рядом раньше мысли. Его ладони — тёплые, сухие — аккуратно перехватили её руку.

— Сядь, — коротко сказал он. — Я.

Он промыл царапину тёплой водой, пахнущей листьями, прижал чистую тряпицу, перевязал так, будто завязывает узел на важном слове. Делал медленно, не показывая, что торопится или волнуется, но Инна чувствовала: волнуется. Просто умеет это прятать там, где у него хранится сила.

— Больно? — тихо спросил.

— Нет, — честно ответила она. — Только… горячо.

Она подняла глаза — и почти утонула в его взгляде. В нём не было ни «владеть», ни «забирать». Только держать. И от этого внутри у неё что-то стало на место.

— Готово, — сказал он и чуть позже добавил: — На двери — осторожно.

— Я осторожная, — Inна выдохнула. Голос сел — не от боли.

— Это ложь, — сообщил Данила из угла, где делал вид, что вытирает стружки. — Но очень красивая.

Она хмыкнула, переглянулась с ним — искра от тёплого и лёгкого пробежала в животе. И как теперь дышать ровно?

Печь шевельнула заслонкой, будто подмигнула.

---

Днём Фрося принесла весть, улыбаясь как будто без повода:

— Пасечник передавал: рой сел, всё спокойно. И ещё — Лада обещалась заглянуть. С ревностью своей. Не прогоняй, это полезное животное. Кровь куда надо гонит.

Инна рассмеялась:

— Я ревнивых не прогоняю. Я их кормлю.

— Вот и молодец, — Фрося довольно прищурилась. — Кормлёные ревнивые едят меньше людей.

Лада пришла ближе к вечеру — в тёмно-зелёном свитере, в котором можно было и в лес, и «на разговор». Входила на цыпочках, но слова её были без кружев:

— Я не умею притворяться. Пришла смотреть. И… — она сморгнула с иронией, — есть щи, чтобы зависть не кусалась.

— Щи — всем, — просто сказала Инна. — И хлеб. Только порог — без крови.

— Да знаю я уже ваши заповеди, — фыркнула Лада и вдруг улыбнулась — коротко, по-человечески. — Дай ложку. Не яблоневую, чужому — нельзя, свою.

Они ели втроём — Лада, Инна, Данила; Артём держался ближе к печи, но уходить не спешил. Лада глаз не грызла, но смотрела так, будто расставляет в комнате стулья: куда кого посадить, чтобы не стукнуться. Инна отвечала взглядом «я — не мебель». Данила между ними скакал словами, как кот через лужи, и разряжал каждый тёплый сгусток.