— Верно, — Лада кивнула. — Не хвались — и дальше верно будешь говорить.

У старого моста — выгоревшего досуха, как кость, — нашли тонкую леску на уровне голени. Лада сняла двумя пальцами, намотала, не оставив мусора. И вдруг резко взяла Инну за запястье:

— Смотри.

Под кожей, еле-еле — как тень солнца под водой — проступили тончайшие светлые полоски. Не вены, не шрамы — рисунок. На миг — и ушли, как след травы на ладони.

— Это не страшно, — сказала Лада, не отводя взгляда. — Это правда. Ты — из нас. А «из нас» — это не романтика. Это ответственность. Поняла?

— Поняла, — ответила Инна удивительно спокойно. — Не роман, а договор. — И добавила с упрямой улыбкой: — Но роман тоже никто не отменял.

— Посмотрим, как ты будешь улыбаться на «краю», — фыркнула Лада. — Пошли. Сегодня — только край. Завтра, если Савелий не съест нас глазами, — шагнёшь.

---

«Край» оказался не страшным — честным. Поляна словно вылизана ветрами, трава — низкая, серая, кедры по периметру — как молчаливые старики, которые всё видели и договорились молчать. Посередине — ничего. Пустота, ставшая предметом.

— Здесь сходятся три тропы, — спокойно сказала Лада. — Наша, звериная и та, которую себе строят «из больницы». Если встанешь «не своим» — тебя стянет чужим узлом. Не проверяй.

Инна кивнула и сделала то, чему уже научилась: порог. Пятка — «в доме», носок — «на улице». «Открыта своим, закрыта — чужому железу». И только потом сделала шаг.

Мир не хлопнул, не запел. Просто запахи встали на места: хвоя перестала кричать, трава — прятаться, воздух — цепляться. Под ступнями едва ощутимо прошла тонкая, как волос, тёплая жила — тропа. Она стояла на ней, и она — держала.

— Довольно, — сказала Лада. — Назад — не разворачиваясь. Медленно. И улыбайся. Лес любит правильные улыбки.

— Это у меня получается, — серьёзно заверила Инна.

Они отступили.

— Пошли теперь к пасеке, — добавила Лада, оглядываясь. — Рой сегодня неспокойный. Пчёлы подскажут, где «больница» оставила новую игрушку.

---

У пасечника было сумрачно сладко: воск, дым и песня пчёл — струнно-ровная, с короткими всплесками. Над одним ульем висело настоящее облако с характером — рой перебирался на новую ветку. Сам пасечник, пахнущий тёплым мёдом и табачной сумкой, махнул им рукой:

— Ваши с «йодом» за ночь под ёлкой что-то оставили. Пчёлам не нравится, шепчут матом. Я мат не знаю, но по звуку — точно мат.

Под ёлкой обнаружился серый цилиндр с дырочками, как у детского свистка, только пах он не детством, а железом и каким-то ультразвуковым раздражением, от которого у Инны зубы вежливо попросили выйти из организма.

— Отпугиватель, — поморщилась Лада. — Ставят, чтобы сгонять зверя под камеры. Умные, блин.

— И вредные, — добавил пасечник. — Пчёлам — как иголка под ногти.

— Погаси, — попросила Инна, чувствуя, как под кожей тонко подрагивают полосы. — Иначе я сейчас его камнем… нечаянно.

— «Нечаянно» — это мы любим, — задумчиво согласился пасечник и, не касаясь железа руками, накрыл свисток мокрой холстиной. Звук как будто втянулся в себя, и лес вздохнул: проще стало.

— Спасибо, — коротко сказала Лада. — Сложим в мешок, на совет.

Пчёлы переключились с матерка на рабочую песню. Рой с шепотом оседал в корзину — пасечник пританцовывал, а Инна поймала себя на том, что улыбается не из вежливости, а потому что жизнь продолжается даже возле чужого железа.

---

К полудню их поймала у моста новая интрига. На гальке лежал кусок мяса — аккуратный, как в магазине: розовый, плотный, с невинной ниточкой жира. Рядом — камушек с приклеенным тонким датчиком, как родинка; чуть дальше — металлическая дужка от шейника, завернутая в тряпку.

— Господи, да ещё и с приправой, — выдохнула Инна и отпрянула: пахло странно сладким — снотворное, разбавленное чем-то мятным, чтобы не так било в нос.

— Не трогай, — резко сказала Лада. — Они метят так, чтобы потом гордиться «усыпили, взяли данные, отпустили». Только забывают, что зверь — не цифры.

Инна достала из мешка верёвку, вспомнила бабушкино «чтоб вернуться» — и тихо, аккуратно, не подходя близко, перетянула мясо петелькой, стянула к себе по гальке, как рыбу. Пахнуло так, что язык попросил убежища.

— Мда, — скривилась она. — У них фантазия как у плохого повара.

— У них фантазия — как у бумаги, — согласилась Лада. — Возьмём это на совет. И пойдём домой, пока ты тут не надышалась.

— Я в порядке, — упрямо сказала Инна — и вдруг заметила, что кончики пальцев слегка побелели, а под ногтями тянется крошечная, почти смешная острота. На секунду. — Почти.

— Почти — это не слово для края, — жёстко сказала Лада. — Пошли.

---

Дома — как всегда, спасение в делах. Инна поставила в печь перловку с грибами, достала квашеную капусту, нарезала тонко лук так, чтобы он отдал сладость, а не слёзы. Данила на крыльце что-то мастерил из тонких веточек — «колокольчик» на проход: если кто пойдёт, жестянки отзовутся. Артём точил нож — не хищно, а как человек, который любит порядок.

— Скажи честно, — появилась в дверях Лада, не гремя воздухом. — Дышится нормально?

Инна прислушалась. Печь шуршала, дом стоял крепко. Полоски под кожей успокоились, уехали вглубь, как лучики солнца под воду.

— Дышится, — кивнула она. — И… да, спасибо, что дёрнула. Иногда я плохой ученик.

— Бывает, — признала Лада. — У меня тоже бывает. — Она замялась, потом будто себя пнула и добавила: — Я ревнивая. Но не идиотка. Если ты идёшь ровно — я радуюсь.

— Я тоже ревнивая, — честно сказала Инна. — Но у меня печь, козы, пчёлы и два соседа. Есть чем занять руки, прежде чем грызть сердца.

— Молодец, — резюмировала Лада и впервые за всё время улыбнулась без клыков — по-человечески. — Вечером — круг шире. Савелий разрешил. Но «без крови на пороге».

— Я обещала, — коротко ответила Инна.

---

Весть пришла к закату: мальчишки видели у моста «фургон без букв», на капоте — папка, внутри — люди с «правильными бумажками». Ерофей отметил на карте точки, Савелий тяжело выдохнул «угу», Алёна поставила чай тем, кто шёл на дозор, а Ульяна в углу мотала нитку из овечьей шерсти — хрупкая, упрямая.

— Режим прежний, — сказал Савелий. — Днём — жизнь. Ночью — слух. Железо — снимаем. «Разговариваем» прежде, чем «делаем». Без геройства. И с юмором. Лесу нравится.

— И с пирогом, — напомнила Алёна под общий смешок. — Старик с ложкой из яблони придёт — не ударьте в тесто лицом.

Инна кивнула. Пирог будет. С яблоками. Для памяти и для мира.

---

Вечер втянулся в деревню, как дым в шерсть. Круг у Инны стал шире — от калитки до яблони и дальше, до колоды. Она намазала пальцы мятой («если страшно — дай себе запах»), сунула в карман верёвку, в другой — кусок хлеба: дом с собой.

— Держим круг, — напомнил Артём. — Слушаем. Не спорим с темнотой.

— Юмор не забывай, — подмигнул Данила. — Если Мурка снова устроит вылазку на «тонкой тропе», не смейся громко — пчёлы обидятся.

— Договорились, — усмехнулась Инна.

Тьма наделась мягко. Сначала — запах йода: тонкий, подленький. Потом — шуршание шин по гравию: осторожное, уверенное. Фары не включали, фонари — тусклые. Разговор — отрывистый: «ставь», «проверяй», «не наступи». Слово «разрешение» прозвучало, как ложка с дыркой в супе.

Со стороны огорода пошёл низкий, правильный звук — наш предупреждал. В ответ пластмассовый динамик прохрипел «р-р-р», да так жалко, что у Инны смех сам просился наружу. Она сглотнула. Не время.

— Стоп, — прошептал Артём. — Лево.

Слева, у яблони, негромко «дзинькнул» Данилин колокольчик — жестянки-банки поздоровались друг с другом. Кто-то чужой зацепил верёвку и тихо выругался. Второй шикнул: «Тихо ты». Третий начал читать вслух: «…научно-исследовательская группа…» — и тут же заткнулся. Потому что из темноты, со стороны пасеки, поднялась и пошла стеной песня. Пчёлы. Рой. Пасечник, видно, подвинул корзину — громко, но по делу.