Тропа в Тигровку

Электричка словно пыталась вспомнить, зачем она вообще родилась: пыхтела, скрипела, закладывала виражи так, что чемодан у ног Инны пару раз съезжал, как непослушный щенок. За стеклом упрямо тянулись сопки, бирюзовые там, где их сглаживала дымка, и чёрно-зелёные, где тайга подступала прямо к насыпи. Воздух за тонким окном был другим — не городским, тяжёлым и сладковатым от выхлопов, а прозрачным, с терпкими нотами смолы, железа и чего-то влажного, как будто сама земля только что выдохнула после долгой жары.

Инна не любила признавать поражения. Но чем иначе назвать то, что она делает сейчас: в двадцать семь ехать туда, где даже на карте — белёсое пятно, а в официальной группе посёлка в соцсетях последняя запись — «Потерялась чёрная коза, отзывается на Мурку»? Её зеркальце в телефоне, растрескавшееся как лёд на весенней луже, отражало упрямый подбородок, тёмные круги под глазами и волосы, скрученные тугой петлёй, чтобы не путались.

— Идём ва-банк, — сказала она своему отражению и сунула телефон поглубже в карман.

Было бы смешно, если бы не хотелось плакать.

Шестнадцать часов назад она закрыла за собой дверь квартиры, где уже всё было не её: шторы — свекровины, чашки — «наши, Семёжиные», ковёр — «мне подарили, а ты что, не помнишь?» Даже воздух там был чужой, с запахом дорогой бытовой химии и рагу из претензий. «Девочка, — сказала свекровь голосом, которым раньше запугивали провинившихся школьников, — ты как-то… не срослась с нашей семьёй. И вообще у вас характеры с Семёном несовместимы. Ты пойми правильно, ну сколько можно?» Инна помнила, как у неё зачесались ладони — всегда чесались, когда хотелось ударить в ответ, — но она только кивнула и пошла собирать сумку, отыскивая в шкафах своё, настоящее. Вышло обидно мало.

Теперь всё это «мало» лежало у её ног: пара джинсов, три футболки, шерстяной кардиган, несколько бабушкиных тетрадей в мягкой обложке — с рецептами, старательными круглыми буквами на пожелтевших листах — и конверт с документами на дом в Тигровке. Дом достался от бабушки Анисьи, о которой в семье говорили уважительно и чуть таинственно: «Она из тех, кто в тайгу ходит без карты и возвращается всегда». Бабушка умерла давно, но дом стоял. Или, по крайней мере, числился.

Поезд дёрнулся последний раз и застыл, будто задумался. Станция «Тигровка» встретила щербатой вывеской, одноколейкой и блаженно спящим псом на бетонной плите. Возле крошечного киоска на углу тянулся аромат жареного теста и сладкого чая. Вдалеке шевелилась полоса леса, где-то протяжно ухнул туман, или это паровоз? Нет, это просто тайга умеет разговаривать своим голосом.

Инна стянула сумку на плечо, подцепила чемодан за ручку и шагнула на перрон. Земля под ногами была не асфальтом — настоящая, упругая, глина с мелкими камешками. В этот момент что-то странное шевельнулось в груди — не страх и не радость, а… узнавание. Будто она уже была здесь в какой-то другой жизни и знала, где справа колодец, где слева лавочка с потрескавшейся краской, и как пахнет тут воздух ранним утром — холодком, мокрой корой и диким мёдом.

— Приехали? — из тени павильона вынырнула женщина лет семидесяти, сухая как степной корень, глаза — острые, будто с них только что сняли чешуйки.

— Да, — улыбнулась Инна. — Здравствуйте.

— Здрасьте. Ты чья будешь?

Инна уже открыла рот сказать честное «никому не нужная», но передумала.

— Внучка Анисьи.

Старуха прищурилась, и в этом прищуре неожиданно мелькнуло что-то тёплое.

— А-а. Тогда понятно. Дом на Ясенной тебе. Там ключ у соседки должен быть. Я Фрося. Если что — магазин вон там, через дорогу, а колонка — за остановкой.

— Спасибо, — сказала Инна, и её внезапно накрыло облегчение. Будто эти простые слова — «внучка Анисьи» — поставили её на карту.

Дальше был автобус, если эту железную коробку можно было так назвать. Водитель ругался на каждую кочку, но ругался ласково, как человек, который знает, что железо слышит и обижается. Дорогой встречались дома — то аккуратные, свежевыкрашенные, то с просевшей крышей и забором, который держался на памяти. Люди кланялись друг другу, не останавливаясь, как будто их каждый шаг уже был разговором.

Дом на Ясенной оказался в самом конце улицы, где дорога упёрлась в стену старых кедров и сосен. Деревянные наличники на окнах с вырезанными звёздочками, облупившаяся синяя краска, крыльцо, которое просело и просило помощи. Трава шуршала под кроссовками, сухая, тёплая. Инна остановилась и вдруг улыбнулась:

— Здравствуй, дом. Давай попробуем без взаимных претензий, ладно?

Ключ отыскался у соседки — у той самой Фроси. Пока Инна подпирала плечом дверь, Фрося, не спрашивая, открыла ставни, пропуская в дом треугольники света, сняла скатерть с гвоздика, встряхнула и сказала:

— Тут всё просто. Печь — капризная, не любит, когда с ней сюсюкаются. Снедь у тебя есть?

— Есть немного. Сухпай, гречка, тушёнка.

— И правильно. Вода — колонка. Помни: если ветер к лесу — ночью шумно будет. Не пугайся.

— Кто шумит? — спросила Инна и тут же пожалела: вопрос прозвучал слишком городским, слишком наивным.

Фрося посмотрела мимо неё, туда, где начинался тёмный коридор, в конце которого пахло сушёной мятой и пылью.

— Лес. Он живой. И мы — живые. Нам ужиться надо.

Сказала — и ушла, как человек, который всё решил уже давно.

Инна обошла дом. Комната, где пыль лежала ровным слоем, будто кто-то аккуратно рассыпал муку; старая кровать с железной спинкой; сундук, чёрный, отполированный до блеска множеством рук; маленькая кухонька с окном, через которое видно крону яблони, и миска на подоконнике — бабушкина, белая, с голубыми тюльпанами по краю. На столе, под миской, нашлась записка, выцветшая, как старое фото: «Инна, если приедешь — не бойся печи. Её надо просить по-хорошему. И не забывай, внучка: у нас у всех полосы есть. Кто-то их видит, кто-то — нет. Ты смотри внимательней».

— Полосы… — Инна провела пальцем по буквам. — Что за полосы?

Слово показалось нелепым и в то же время правильным, как если бы оно давно жило где-то на краю сознания.

Первым делом она вымела пол. Пыль поднялась, зачесался нос, захотелось чихнуть так, чтобы крышу сорвало. Потом набрала воды из колонки: тяжёлая, холодная, с металлическим привкусом, она обожгла ладони холодом и освежила до костного мозга. Ставила чугунок на печь осторожно, словно прикасалась к живому существу.

— По-хорошему, — шепнула она. — Пожалуйста, зажгись.

Пока разгорались дрова, она достала бабушкину тетрадь. Первая страница — «Гречка с тушёнкой на холодный ветер». Инна невольно улыбнулась. Рецепт был прост до детской ясности: «Гречу промыть. Вода — два к одному. Тушёнку разогреть отдельно, жир не выкидывать — в печь любит». В конце — «Подать горячей, есть молча, слушая, как шуршит снаружи».

Она делала всё, как написано: промывала крупу, пальцы мерзли в холодной воде, но было приятно — будто они оживали. Жир из баночки шипел на чугунной сковородке, пахло тёплым мясом и перцем. Печь фыркнула и стала дышать ровнее. В доме стало тепло, и это тепло пахло дровами, пылью и чем-то пряным, бабушкиным — возможно, той самой мятой из коридора.

С первыми ложками Инна внезапно поняла, насколько голодна. Еда была настоящей — не той, что проглатываешь между совещаниями и звонками, а простой, но щедрой: гречка вбирала в себя жар, тушёнка растворялась, оставляя на языке густой, солоноватый вкус. «Есть молча», — написала бабушка. Инна ела молча и слушала.

Снаружи и правда шуршало. Иногда — так, как будто по траве пробежал большой, тяжёлый зверь. Иногда — как будто ветка по стеклу провела. Один раз — низко и глухо, будто кто-то вдали загудел. Не страшно. Скорее… правильно.

После ужина она вытащила из сундука старое покрывало и разложила его на кровати. Рядом поставила чемодан — как маяк того, что она здесь не временно. Потом вышла на крыльцо. Закат уже провалился за сопку, небо было влажно-фиолетовым, звёзды просыпались одна за другой. Воздух пах так, что хотелось дышать глубоко и долго, пока не начнёт кружиться голова.