К вечеру крыша, как ни странно, перестала проседать взглядом — стало ощущение, что дом расправил плечи. Инна сварила на плитке суп — лёгкий, из картошки, моркови и щепотки перловки, нашла в тетради рецепт — «Суп на тех, кто помог», — и подала в глубоких мисках, на каждую — листик лавра.

— Будет дождь, — сказал Данила, глядя на край неба.

— Откуда знаешь? — Инна сощурилась.

— Оттуда, — он кивнул на лес, и это «оттуда» прозвучало совсем не шуткой.

Дождь пришёл ночью — тихий, шепчущий, ласковый. Пахло мокрой травой и сырыми досками. Инна проснулась — не от звука, от ощущения: тело знало, что снаружи всё иначе. Она вышла на крыльцо — босиком, в бабушкином шерстяном кардигане, который пах ею же и печью. Дождь падал редкими, большими каплями. В темноте что-то двинулось — и она не испугалась.

Сначала — глаза. Две янтарные лужицы на уровне её груди. Потом — силуэт, как из вчерашнего сна, только ближе. Он стоял по другую сторону забора, не переходя черту, и смотрел. Такой взгляд бывает у людей, когда они пытаются вспомнить имя, которое висит на кончике языка.

— Привет, — сказала Инна негромко. — Ты опять за яблочной кожурой?

Тигр — а кто это ещё мог быть? — фыркнул. В этом звуке было что-то похожее на усмешку. Он сделал шаг влево, где тропа к лесу, и остановился — как приглашение.

— Нет, — сказала Инна и сама удивилась твёрдости. — Я ещё не готова.

Тигр постоял — секунду, две. Потом повернулся и растворился в тёмной ткани дождя, как будто никогда и не стоял там.

Она вернулась в дом, но сна уже не было. Сердце — стучало ровно, но как-то широко, будто оно стало больше. Она сидела на краю кровати и думала о словах Артёма — «вечером не выходи» — и о том, что уже поздно не выходить. Внутри всё сползало к одной мысли, такой простой, что хотелось от неё отмахнуться: я — не чужая.

Утро принёс ветер. Он дул со стороны леса и приносил запах — густой, полосатый. Инна встала, стянула волосы в тугой хвост, натянула перчатки, взяла лопатку. Ещё одна грядка. Ещё одна доска. Ещё один шаг.

Она не знала, как именно будет жить дальше. Но знала: дом уже отвечает ей. Лес — тоже. И те двое — не просто соседи. И полосы — это не рисунок на шкуре. Это — путь. Его можно не видеть, но он всё равно ведёт.

Когда она вышла к калитке, на нижней перекладине, там, где стекает дождь, было царапнуто — четыре ровных полосы, аккуратных, как метки. Свежих. Инна провела по ним пальцем. Дерево было тёплым. Она улыбнулась, уложила прядь волос за ухо и сказала вслух — себе, дому, лесу и кому-то ещё, кто точно слышал:

— Я — дома. И я — проснусь.

Где-то в глубине леса глухо откликнулись. Ответ был коротким, уверенным, как обещание. И от него по её коже побежали мурашки — не от страха. От радости.

Дом и лес

Утро пришло с запахом сырости и смолы. Тайга за домом дышала густо, паром и пряным хвоем, как печь, набитая травами. Ветер перебирал верхушки кедров и сосен, и от этого звуки выходили разными: низкие, бархатные, будто зверь урчал вдалеке, или резкие, свистящие — как выдох, сорвавшийся у бегущего. Инна стояла босиком у крыльца, щурилась на серое небо и пыталась уловить, какой сегодня будет день: тяжёлый или лёгкий, приветливый или сердитый. Здесь, в Тигровке, утро сразу определяло тон.

Она слушала природу и сама себе удивлялась: ещё неделю назад в городе единственными «звуками утра» были сигнализация соседской машины и кофе-машина в офисе. Теперь — шум иголок, скрип старого забора, стрекот кузнечиков и запах земли, влажной, жирной, готовой к работе.

Инна провела ладонью по шершавой перекладине калитки. Дерево пахло дождём и чуть сладковатым соком, который проступал невидимо, но чувствовался кожей. Она словно прикасалась не к бревну, а к живому существу — и это было не страшно, а правильно.

— Доброе утро, — раздалось из-за забора.

Артём стоял у калитки, опершись на плечо. На нём была тёмная рабочая рубашка, закатанные рукава открывали сильные руки, покрытые мелкими шрамами — следами топора, пилы, когтей ли? Его глаза были серьёзными, но в них было что-то от спокойного озера: не сдвинешь, не всколыхнёшь, пока сам не кинешь камень.

— Доброе, — ответила Инна. — Вам так рано не спится?

— Нам — лес не даёт спать, — пожал плечами он. — Да и крыша у тебя вчерашним дождём застонала. Надо чинить.

— Я помогу, — быстро сказала Инна, сама удивившись решимости. — Я не хочу, чтобы дом завалился на меня.

— Не завалится, — Артём кивнул. — Если работать вместе.

За его плечом показался Данила. Сегодня он выглядел иначе: рубашка наполовину расстёгнута, волосы растрёпаны, и в походке было что-то кошачье — плавное, мягкое. Его взгляд задержался на Инне, и ей показалось, что он видит не только её лицо, но и дыхание, и пульс, и мысли. Она резко отвернулась, чтобы не показать, что покраснела.

— Ты уже завтракала? — спросил он.

— Печь только разожгла, — призналась Инна. — Думаю, оладьи или картошка. Бабушка в тетради писала: «Начинай день с еды, а не с жалоб».

— Мудрая была, — Данила усмехнулся. — Тогда давай так: мы поможем с крышей, а ты — накормишь нас завтраком.

Инна вздохнула. — Договорились. Но предупреждаю: у меня ассортимент скромный.

— Главное — руки твои, — сказал Артём. — Остальное приложится.

---

В доме запахло тестом, подрумяненными оладьями и мятой. Печь вела себя, как капризная хозяйка: то фыркнет, то разгорится ярче. Но Инна уже училась находить с ней общий язык: не торопить, слушать, подкидывать дрова не жадно, а щедро. Данила стоял у окна, откинувшись на подоконник, и ловил носом ароматы, как кот — играя, но внимательно.

— Ты быстро привыкаешь, — заметил он. — Обычно люди дольше воюют с печкой.

— Я сама с характером, — усмехнулась Инна. — Мы договорились: она не гаснет, я её не проклинаю.

Они ели за деревянным столом, скрипучим, но надёжным. Варенье пахло малиной и солнцем, сметана ложилась густо, как облако. Инна поймала себя на том, что впервые за долгое время ест с удовольствием, без телефона, без спешки, будто каждая ложка — это маленький праздник.

— Ну что, идём крыть дом, — сказал Артём, ставя чашку. — День длинный.

---

Работа началась с запаха свежей доски. Инна впервые заметила, как пахнет дерево: не просто древесина, а каждый свой аромат — ель отдаёт смолой и чем-то терпким, лиственница — чуть сладким, дуб — крепким, тяжёлым, как старое вино. Она держала доски, и от них на ладони оставались тёплые следы, будто это не мёртвый материал, а живая плоть.

Артём молча показывал, как забивать гвозди: «Не бей сильно — бей верно». Его движения были экономны и точны, как у мастера, который делает не для красоты, а для того, чтобы стояло века. Данила же подшучивал, но работал не хуже: он умел подхватывать доску так, что та сама ложилась в нужное место, и подмигивал Инне, когда она слишком старательно морщила лоб.

— Ты что, экзамен сдаёшь? — спросил он однажды. — Расслабь плечи, а то сведёт.

Инна фыркнула: — У меня всегда так. Если работа — то до упора.

— Иногда упор — это вовремя остановиться, — заметил он мягко.

Она промолчала, но где-то внутри слова зацепились.

К полудню крыша уже выглядела не развалиной, а настоящей. Дом будто выдохнул с облегчением, расправил плечи. Инна смотрела и чувствовала: да, это не только стены. Это существо, которому больно и приятно. И она теперь за него отвечает.

---

После работы они сели на крыльце. Чайник снова грелся на печи, в руках кружки — простые, жестяные. Воздух был густой, как кисель, от запаха хвои и горячего дерева. Где-то вдалеке кричал кукушонок, а за лесом протянулся странный гул — не ветер, не зверь. Инна насторожилась.

— Что это? — спросила она.

Артём коротко ответил: — Лес.

Данила добавил мягко: — Он проверяет, кто ты.

Инна хотела засмеяться, но почему-то не смогла. Она смотрела на их лица — серьёзные, внимательные, — и понимала: это не игра. Лес действительно проверяет.