— Познакомься, — сказал Артём, заметив её. — Это наши братья. Кирилл и Матвей.

Мужчины кивнули ей, пристально глядя, будто изучали каждое движение. Она почувствовала, как под кожей снова побежали искры — знакомое жжение, когда на неё смотрят слишком внимательно. Они тоже знают? — мелькнула мысль.

— Ты в доме Анисьи? — спросил Кирилл.

— Да. Я её внучка, — ответила Инна.

— Значит, дом теперь твой, — сказал Матвей и кивнул, будто признал её права.

Эта простая фраза прозвучала как печать. Инна выдохнула — ей показалось, что плечи стали легче.

---

Весь день прошёл в работе. Мужчины помогали чинить забор, Инна носила воду, варила борщ на печи. В доме пахло свёклой, капустой, луком и лавровым листом, аромат густо пропитывал воздух, даже сквозь щели в окнах. Она ловила себя на том, что улыбается, даже когда тяжело.

Вечером они снова сидели у костра, пили чай из большой чугунной кружки. Над деревней висели звёзды, лес шумел. Инна слушала и знала: что-то меняется. Внутри — и вокруг. И это «что-то» не отнять.

Я дома, — подумала она. — И пусть даже я сама ещё не до конца понимаю, кто я такая — дом уже понял.

Тропа под кожей

Утро пришло с медовым светом, в котором пылинки летали лениво, как маленькие пчёлы. В доме пахло печью и вчерашним хлебом — тёплым, густым, почти сладким, — а за окном стоял тот самый шум, от которого у городских людей чешутся нервы, а у здешних — успокаивается сердце: лес перешёптывался сам с собой. Инна лежала, слушая, как строится день, и ловила остаток сна: полосы, как дорожные, только не на асфальте — под кожей. Провела пальцем по запястью: ничего, кожа как кожа. Но мысль не отпускала: тропа есть не только в лесу. Она — во мне.

Она встала, подоткнула волосы, накинула бабушкин кардиган — тёплый, будто сама Анисья обняла, — и вышла на крыльцо. Воздух был прохладный, с привкусом реки — значит, с той стороны тянуло сыростью. Где-то далеко прокричала журавлиная пара; ответ прилетел из другой низины. Мир был занят своим, и ей вдруг стало легко от того, что её личные беды не занимают у тайги ни секунды.

Колонка вздохнула железом и выдала воду, обжигающе холодную. Умываясь, Инна поймала в зеркале окна собственные глаза — чуть светлее обычного. Свет застывшего мёда? Или просто утренний обман? Она хмыкнула самой себе: «Доброе утро, зверь внутри, спасибо, что пока тихо». Печь за её спиной повела плечом-заслонкой — одобрительно.

Завтрак получился простой и правильный: яичница на сале, два ломтя вчерашнего хлеба, мочёное яблоко из погреба, пахнущее холодной водой и укропом. Еда здесь как слова — без лишних прилагательных, но всегда к месту. Инна ела медленно, слушала, как трещит сало на сковороде, и думала про ярмарку: сегодня обещала Фрося, что привезут соль весовую, хорошую, и мёд, и травы. Люди. Лица. Голоса. Деревня должна быть не только домами и мужиками в рабочих рубахах. Деревня — это мы все.

— Готова? — голос Артёма прозвучал у калитки, как удар по сердцевине дерева.

Он стоял уже при делах: рабочая куртка, ремень подтянут, взгляд прямой. Рядом Данила — насмешливее обычного, с непослушной прядью на лбу.

— Ярмарка через час, — сказал Артём. — Возьмём тебя. Только обувь поплотнее. Глина после дождя держит не хуже долгов.

— У меня долгов нет, — Инна нацепила резиновые сапоги. — По крайней мере тех, что в тетрадки записывают.

— Хорошо, — кивнул он. — Долги, которые не записывают, хуже, но их и не видно.

Данила кивнул так, будто согласился с чем-то своим, о чём вслух говорить пока рано.

---

Ярмарка разместилась на выкошенной поляне у клуба. Дом с синими наличниками пах краской, соседом — дымком, а воздух висел густой от запахов: мёд — тёплый, тягучий; свежая рыба — с металлической ноткой; дым от мангала, где жарили «что было», не слишком дружно с санитарными нормами; травы — сушёные пучками, шуршащие лугом. Женщины переговаривались, будто шили один разговор на всех ниткой, мужики спорили о пилах, по звуку меряя лес. Дети носились, как воробьи, и каждый второй тащил в кармане глиняный шарик или карамель в бумажке.

Инну разглядывали не как чудо-юдо, а как новую книгу на прилавке: стоит ли брать? Артём представил её без пафоса:

— Внучка Анисьи.

Головы кивали одинаково — понятно. Словно это слово открывало незримую дверь.

— Анисьина — так это своя, — торговка приправами, широкая и краснощёкая, пододвинула ей пакетик: — Лавровый — душистый, не из пакета, и чабрец возьми. С ним чай — как песня.

Инна вдохнула: лавр шуршал солнечной кожей, чабрец пах тёплым камнем. Рядом старик с сединой, как первый снег, отдавал за деньги и взгляд деревянные ложки и ковши. Каждой рукой — по годовому кольцу на дубе.

— Ложка с душой пищу не обидит, — сказал он, протягивая ей ложку из яблони. — Плод даёт — и руку кормит.

— Сколько? — опомнилась она.

— Сынок твой заплатит, — вмешалась Фрося, возникшая как дух порога. — В смысле — кто за тебя отвечать будет. — И подмигнула.

— Пока нет сына, — фыркнула Инна.

— Вот и пока, — смило отсекла Фрося. — А за ложку — испечёшь пирог. С яблоками. Чтоб яблоня не обижалась.

— Испеку, — серьёзно пообещала Инна, прижимая к груди тёплое дерево. Обещание легло, как печать.

Дальше был пасечник, который пах воском и солнцем, и рассказывал, как пчёлы танцуют дорогу друг другу. Инна слушала, и слова «у каждой своя полоска на солнце» легли рядом с бабушкиным «полосы у нас у всех есть». Связывается, — подумала она.

— Пойдём, — негромко попросил Данила, оказываясь рядом ближе, чем вежливо. — Я покажу кое-что.

За клубом от поляны отрывалась тропа, почти незаметная, но ходимая: трава раздвинута ладонью. Данила шагал так, будто заранее знал, где не треснет ветка. Инна поймала себя на том, что копирует его походку: мягко, всей стопой. Земля отвечала, как кот, которого гладят правильно.

Речка вспыхнула серебром. Запах — холодный, чистый, с примесью железа. Это «железо» неприятно звякнуло у Инны в зубах.

— Чувствуешь? — не поворачиваясь, спросил Данила.

— Ржавчина… соляра… — на губах зазвенело слово, от которого внутри стало холодно. — Кровь?

Он молча кивнул на куст у кромки воды. В траве — примитивная, но смертельная петля из троса. На влажной глине — отпечатки: сапог с изломанной «ёлочкой», и второй — смазанный, но огромный: подушка, четыре овала пальцев. Тот самый рисунок, который она видела на своём крыльце.

Грудь сжалась.

— Браконьеры? — прошептала.

— Они, — сухо сказал Данила. — И… наш ходил рядом.

Наш. Слово вошло, как тёплый нож в мёд, не больно — жгуче. Мир стал слишком резким: по воде бежит тень облака, муравей несёт травинку короче себя, паутинка тянется между камнями. Кожа покалывала, ногти хотелось вонзить в землю, как в мягкое тесто.

— Дыши, — Данила не прикасался, но голосом положил ладонь ей на спину. — Не горлом — грудью.

Воздух вошёл широким слоем. Запахи стали словарём: река — льдом и железом, трос — ржавчиной, чужой — табаком и солярой; «наш» — тёплой шерстью, хвоей, горечью чая с чабрецом. В груди что-то ответило: да.

— Если увидишь — не кричи, — сказал он. — Лес сам крикнёт.

Они сняли петлю. Данила работал ловко, понимая, где боль. Смотал трос, поднял взгляд — и, будто принял решение:

— Я знал, что ты почувствуешь. Вчера — у крыльца, сегодня — здесь. Ты — из нас.

Камень упал в воду — глубоко. Инна не смеялась и не плакала. Просто встала на место — как доска в паз.

— Артём не одобрит, что ты повёл меня, — заметила почти машинально.

— Артём одобрит всё, что не навредит, — усмехнулся Данила. — И не пустит тебя одну. Но ты уже сказала «иду». Внутри.

Она не стала спорить.

---

На ярмарке шум поднялся — гармонь, смех, споры о картошке. Мир не сужался до угрозы, он расширялся, чтобы её вместить. Возле тканей молодая женщина с тёмной косой раздавала советы: «этот ситец — на наволочки, этот — на сарафан, этот линяет, не бери». Рядом стояла сухонькая старушка в сером платке — крошечная, но глаза иглами. Не продавала — просто стояла и смотрела, как будто у неё свой учёт душ.