— Ульяна, — прошептал за спиной Артём, возник бесшумно. — Повивальная. Смотрит не из любопытства.

Старуха будто услышала, повернула взгляд к Инне. Взгляд не добрый и не злой — узнающий.

— Подойди, дитя, — сказала тонким, но крепким голосом.

Инна подошла. Данила — тенью, Артём — камнем за спиной.

— Руки, — велела.

Инна раскрыла ладони. Царапины, новая кожа, пятна травяного сока. Шершавый палец провёл по линиям, будто читая тесный текст.

— Упрямая, — сказала Ульяна. — И слышишь. Но не лезь туда, где зов не твой. Подождёшь — сам придёт. Твоё — умрёт, если поторопишь.

— Я учусь, — коротко ответила Инна.

— Учиться — не стыдно. Забывать — стыдно, — кивнула старуха и перевела взгляд на Артёма: — Смотри, чтоб не перегнула.

— Смотрю, — спокойно отозвался он.

— И ещё, — снова к Инне. — На пороге кровь не оставляй. Ни свою, ни чужую. Поняла?

— Поняла, — сказала Инна, ощущая, как слова ложатся не в голову — на порог сердца.

---

Дома пахло тканью — свежей, с крахмалом, — мёдом и мукой. Обещание про яблочный пирог словно дергало за рукав. Инна засучила рукава, нашла в тетради рецепт «Пирог на доброго старика»:

«Яблоки — кислые, чтоб жизнь не приторной была. Сахар — не жалеть, но знать меру. Мука — просеять, чтобы воздух вошёл. Тесто месить, пока руки не скажут «достаточно». Яблоню благодарить — словами и делом».

Она резала яблоки — тонко, с шкуркой, — посыпала корицей. Руки работали, а мысли сами складывались: люди — как рецепты. У каждого — своя мера соли, тепла, времени. Данила — огонь, который легко перегреть. Артём — вода, что держит температуру и не кипит лишний раз. А она… Она пока тесто. Но живое.

Хлебный нож чиркнул по пальцу — тонко, как котёнок лапой. Инна инстинктивно поднесла палец ко рту и замерла, вспоминая: «На пороге кровь не оставляй». Она завернула палец в льняную тряпицу, перешагнула порог кухонной двери аккуратно, посидела минуту, пока кровь утихнет. Потом вернулась, будто преодолела не два шага, а старую привычку — жить на бегу.

Пирог вышел золотистый, корка треснула еле слышно — самый музыкальный звук дня. Запах яблок и корицы был домашним до боли, как детство без спешки.

— Ничего себе, — Данила появился на кухне так тихо, что она снова едва не подпрыгнула. — У нас теперь и пироги сами заводятся?

— Пироги не заводятся, — ответила она суховато. — Пироги уважают тех, кто держит слово.

— Тогда уважаю и я, — сказал он и, к её удивлению, не потянулся урвать кусок, а просто смотрел. — За такой пирог можно и… — он запнулся, смягчился, — можно говорить серьёзно.

— Говори, — кивнула Инна, перекладывая пирог на деревянную доску.

— Вечером — совет, — сказал Данила. — Старики соберутся. Будут решать, что с петлями. И… — он подался ближе, — тебя позовут.

— Зачем? — спросила она и тут же поняла. — Потому что я видела. Потому что чувствую.

— Потому что дом тебя принял, — вмешался из дверей Артём. — И потому что ты у порога стоишь уже не как гость.

Она опустила глаза и вдруг ощутила лёгкую, смешную гордость: у пирога правильная корка, у слов — правильный вес.

---

Совет собирались в клубе, в дальней комнате, где пахло древесиной, старой краской и травами — на шкафу рядами стояли литровые банки с надписями «чабрец», «зверобой», «таёжный сбор». На стене — карта окрестностей, синим — речушки, зелёным — леса, красным — какие-то аккуратные кружочки. На столе — чайник и миска с сухарями.

Старики пришли по одному, как птицы — из разных сторон, но в одно гнездо: Савелий — плотник, с руками, как корни; Ерофей — лесник, глаза узкие, как щели от ветра; Ульяна; ещё двое мужчин и женщина, в которой Инна сразу узнала «песню кухни»: Алёна, владелица трапез, аккуратная и строгая. Пришли Кирилл с Матвеем; остальные — сидели по стенам, молча, но не равнодушно.

Инна вошла последней, рядом Артём и Данила. И мгновенно почувствовала — тишина вокруг — не пустая. В ней дышало решение, как печь перед выпечкой.

— Садись, — кивнул Савелий на стул у карты.

Она села. Сердце било ровно, но шире обычного.

Ерофей положил на стол тросовую петлю — ту самую. Металл холодно блеснул.

— Нашли у речки, — сказал он. — Следы — чужие. Машины тоже чужие. Запах соляры — густой, как вчера в клубе у двери. Шуршит кто-то новенький.

— Не новенький, — возразил Матвей. — Эти приходят каждый сезон. Но в этом году наглеют.

— И не только люди, — тихо заметила Ульяна, глядя не на петлю, а на Инну. — Лес тоже шевелится.

— Лес — всегда, — хмыкнул Ерофей. — Фиг ему прикажешь.

— Вопрос, — поднял ладонь Савелий: — Что делаем? И — кто идёт? И… — он бросил взгляд на Инну, — слушаем ли мы её?

Инна поймала на себе десяток взглядов. Не прицельных — ощупывающих.

— Я — видела, — сказала она спокойно. — И чувствовала. Металл, соляра, табак. И… — она вдохнула, — и «наш». Совсем близко. Он пришёл к моему крыльцу ночью. Оставил полосы на перекладине. — Она услышала тихий вздох из угла — не испуг, узнавание. — Я не кричала. Я слушала. И поняла, что лес меня не отталкивает.

— Хорошо, — сказал Савелий. — Слышать — полдела. Второе — не мешать. Третье — делать вовремя. Предложение: — он кивнул Ерофею, — ставим дозоры на трёх тропах, снимаем петли, не лезем в лоб. Встреч с чужими избегаем, но… если надо — разговариваем. Сначала — разговариваем. А ты, — он повернул голову к Инне, — дом держи. Порог — чистый. И свет — по уму. Если зов услышишь — не ходи одна. Скажи. Научим ходить так, чтоб сама себе не наступила.

— Я не буду геройствовать, — ответила она. — Но и прятаться не буду.

— Не надо прятаться, — кивнула Алёна. — Надо жить. Варить суп, печь хлеб. Люди едят — у них голова яснее. Вечером всем к нам — поставлю похлёбку на костях, чтоб мысли крепче были. — И, повернувшись к Инне, улыбнулась уголком губ: — А ты пирог яблочный принеси. Я старика предупредила.

Смех, короткий и человеческий, прокатился по комнате и снял натянутость. Инна улыбнулась: Вот оно — жить и держать своё. В одной руке — пирог, в другой — ухо, настроенное на лес.

— И ещё, — сказал вдруг Данила, осторожно, будто стелил мягкое под железо. — Она… — он кивнул на Инну, — слышит глубже. Ей надо показать границу. Правильную границу.

— Порог, — пробормотала Ульяна. — Порог покажем. Сегодня вечером, пока луна не ушла. — Она подняла на Инну взгляд: — На пороге своей крови не оставляй. Остальное — моё дело.

---

До вечера деревня жила, как всегда: кто-то чинил заборы, кто-то сушил бельё, пахло хлебом, варёным молоком и бензином — у клуба ремонтировали мокик. Но под этими запахами — как под музыкой — звучало другое: ожидание. Инна его не боялась. Она носила воду, подметала пол, вытерла нож чисто, без заносчивости, вынесла мусор — сегодня любой маленький порядок имел вес.

К вечеру Алёна накормила всех своей похлёбкой: мясо на кости, картошка, коренья. Пахло так, что у тех, кто собирался «дозорить» ночью, светлели глаза. Старики ели медленно, не суетясь. Дети — быстро, облизывая ложки с хрустом. Смех, говорящее молчание, шуршание трав у порога — всё было правильно.

Пирог Инны ушёл первым — старик-резчик, увидев, только улыбнулся своим белым снегом в бороде: «Яблоня благодарит». И это было — как благословение.

Когда умоили посуду и проглотили последние глотки чая с чабрецом, Ульяна встала:

— Порог — сейчас.

Они пошли втроём: Ульяна, Инна, Фрося — соседка как свидетельница порога. Это было не колдовство и не цирк — простая, но совсем не простая вещь: порог — место, где начинается дом. Инна знала это сердцем.

— Встань так, чтоб пятка — в доме, носок — на улице, — велела Ульяна.

Инна встала. Ночь теснилась за плечами, дом дышал в спину теплом. Пахло яблоком и пеплом.

— Назови, кому ты открываешься, — сказала Ульяна. — И кому — нет.

Слова пришли сами:

— Открываюсь своим. Кто с добром, кто с трудом, кто с честью. Закрыта — для злого, для чужой руки, для тех, кто через кровь входит. Для лжи.