Пауза вытянулась. Потом зашуршали мешочки, клацнули карабины, дрон пискнул о последнем смысле жизни. Кто-то торопливо собирал железки, кто-то ругался тихо, как приличный человек, но так, что растрескался воздух.

— Отойдите на дорогу, — предложил Артём мирно. — Там поговорим. Здесь — не место словам.

Они вышли. Трое. Обычные лица — не киношные злодеи: усталые, раздражённые, уверенные в своей бумаге. У одного на груди бейдж под чехлом — запотевший, как рыбьи глаза. Инна невольно прочла верхнюю строчку до того, как он дёрнул молнию: «Полевая группа. Северо-Восточный…» — дальше не успела.

— С этой бумажкой в лес — как с ложкой с дыркой в борщ, — сказала она тихо, но так, чтобы услышали. — Идите в район. Пейте чай с начальством. Тут — свой чай.

— Девушка, — «бумажный» постарался улыбнуться. — Вы… вы не понимаете. Здесь крупный хищник. Это опасно. Мы его защищаем — и вас заодно.

— Мы сами, — кивнул Артём. — А вы, если хотите защищать — защищайте в другом месте. У каждого места — свои правила. Наши — без крови на пороге. Ваши — пока не поняли.

Мужчина вздохнул — усталой гордостью. Положил на капот «фургона без букв» пластиковую папку, щёлкнул замком.

— Ладно. Мы уйдём сейчас. Но вернёмся с бумагами правильнее. Потому что вы не можете мешать науке, — сказал он, и это «наука» прозвучало как «олимпиада по жадности».

— Возвращайтесь с умом, — спокойно предложила Лада. — Ум — это не только бумага. Это ещё и нюх.

— И чувство юмора, — добавил Данила. — А то лес скучает.

Троица отступила, закинула железо в фургон, колёса проскрежетали гравий — и тишина сложилась обратно как скатерть.

Инна обнаружила, что весь этот разговор держала ладонью верёвку — не потому что «надо», а потому что «так спокойнее». Верёвка пахла бельём, солнцем и яблоней. Она отдала конец Даниле, он завязал узел на память и, не глядя, сказал:

— Это было красиво. Без крика. Красиво — сильнее.

— Потому что это дом, — отозвалась она. — В доме кричат редко. А если кричат — значит, горит.

---

На совете — коротко и по делу. Баночка с йодом — на стол. Камеры — в мешок. Дротики — в банку. Савелий отметил свежие точки на карте, Ерофей сказал: «Району сообщим, но держим своё». Алёна хмыкнула: «У нас чай лучше, чем у района». Ульяна тронула пальцем бумагу, поморщилась:

— Бумага холодная. Руки у того, кто писал, — без тепла. С такими руками хлеб крошится. — Потом посмотрела прямо на Инну: — Ты смеялась — слышала. Лес услышал.

— Навигация прежняя, — подытожил Савелий. — Днём — дом и работа. Ночью — слушаем. Лада, завтра ведёшь её на край. Не дальше. — И уже мягче: — А ты, Инна, не забудь налепить пирог старому с яблоневой ложкой. Я обещал.

— Не забуду, — кивнула она.

---

Ночь отпустила деревню. Дом дышал. Инна сидела на крыльце, ноги — босые, ладони — тёплые. На перекладине калитки полосы были свежие — не угроза, а подпись: тут — свои. Где-то за яблоней мягко, почти ласково стукнуло крупное тело — наш, ушёл на тропу.

Инна посмотрела на свои руки. Под кожей — когда задержишь взгляд — бегут тончайшие полоски света. Если моргнуть — исчезают. Если слушать — поют. Это не «декорация», не «татуировка». Это — как швы на платье, по которым оно держится и не рвётся.

— Я — держу, — сказала она себе, дому, лесу и тем двоим, которых слышала даже, когда они молчали.

Печь в доме кивнула огнём. Вдоль улицы тенью прошёл Артём — как забор. Чуть дальше растворился Данила — как мягкий кот, который всегда где-то рядом. А у ворот, на границе света и тени, на секунду остановилась Лада — зрачок узкий, улыбка — человеческая.

— Завтра — край, — сказала она негромко. — А сегодня — спи. И снись лесу с улыбкой. Ему так приятнее.

— Умею, — ответила Инна и, к собственному удивлению, почувствовала: правда.

В темноте лес коротко, согласным звуком, кивнул. И от этого кивка внутри у Инны положилась новая косточка — маленькая, но важная, на которой потом держатся прыжки. Пока — стоять. Но скоро — шаг. И ещё. По тонкой тропе — с толстой правдой.

Край, который смотрит в ответ

Утро открылось щёлчком — как будто кто-то снял крышку с дня, и запахи поползли наружу: тёплое дерево, сонная зола, мокрая трава. Печь шевельнула заслонкой, и из щели пахнуло вчерашним щами и яблоками. Инна плеснула ледяной водой из колонки, поймала в стекле окна своё отражение — зрачки тоньше, янтарь светлее — и хмыкнула самой себе:

Без пафоса. Дышим. Делаем. Не бегаем.

На пороге уже стояла Фрося — как вырастают грибы: «Её не звали, а она пришла». В руках — сковорода, на лице — забота и любопытство.

— Печь дышит ровно — это хорошо, — сообщила она вместо «доброе утро». — А ещё у пасечника рой вышел. Если увидишь облако с характером — не кричи, а уйди стороной. Пчёлы умнее некоторых людей.

— Запомню, — улыбнулась Инна. — Чай?

— Чай буду, кнут не буду, — как всегда, отрезала Фрося. — И передай своим красавцам, что ночью чужой фургон опять крутился. Пахло больницей — так, будто йод в речку лили. Под кожу лезут, лиходеи.

Инна кивнула. «Больницей» здесь называли тот химический холодок — йод, спирт, дешёвый дезинфектор, металл. Вчера он звенел тонкой иглой, сегодня — будто кто-то натянул струну поплотнее.

Она разожгла печь, кинула на сковороду гренки, в щи — щепоть чабреца, и к тому моменту, когда тенью на калитке легли Артём и Данила, кухня уже пахла правильным началом дня.

— Пахнет тем, чем надо, — сказал Артём просто. — Значит, день будет по делу.

— По делу, — подтвердила Инна. — Лада обещала «тонкое место». Я взяла верёвку и хлеб. Верёвка — чтобы вернуться, хлеб — чтобы не злиться.

— И юмор возьми, — подсунулся Данила. — Лесу без юмора скучно. Тогда он начинает шутить сам — как Мурка.

— Мурка сегодня занята, — серьёзно сказала Инна. — У неё свидание с яблоней.

---

Лада ждала у края огорода, опершись плечом к яблоне как к родной сестре. На ней — тёмно-зелёный свитер (в котором и в лес, и на спор, и на свидание), чёрные штаны и взгляд, который не трогает по пустому.

— Пойдём, — сказала без лишних приветствий. — Сегодня учимся надевать взор на затылок и не рвать тонкую тропу. И посмотрим, кто у нас из «больницы» решил играть в геометрию.

— Я взяла верёвку, хлеб и чай, — отчиталась Инна. — Бабушка велела: верёвка — чтобы вернуться; хлеб — чтобы людей не ненавидеть; чай — чтобы дышать.

— Умная была бабка, — буднично отозвалась Лада. — Пошли.

Лес принял их мягко — как тёплая вода. Птицы болтали попусту; где-то справа тонко, как железная струна, тянулся «йод». Лада шла на полкорпуса впереди и ставила ногу так, что ветки не трещали вовсе — не потому, что она лёгкая, а потому, что лес её узнавал. Инна невольно копировала: ставила стопу не «пяткой-носок», а всей подошвой; расправляла плечи, чтобы воздух входил не в горло, а в грудь; слушала ногами. Да-да: мох шептал «ммм», хвоя саркастично скрипела «ррр», старый корень бухтел «эх ты».

— Смотри, — Лада подняла ладонь. — Видишь, как трава лежит? Это не ветер. Это тропа. Но тонкая — как волос. Тут легко сорваться: шаг — и уже не слушаешь, а бежишь. А бежишь — значит, тебя гонят. Ты — не гонимая.

— Поняла, — кивнула Инна. — Левой ступнёй — слушаю. Правой — не умничаю.

— Молодец, — короткое Ладино слово оказалось тяжелее лекции.

Пахнуло водой: впереди шуршал ручей, серебряный и холодный. Запах «больницы» звенел не ветром — его оставили. На сосне, аккуратно замаскированный под кору, висел пластмассовый «глаз». Под ним — блюдечко с пористой губкой. Сладко-гнилой аромат ударил в глаза.

— Это новые, — буркнула Лада, снимая «глаз» без рывков. — Не вчерашние «премиальные». Эти любят отчёты, таблицы и чужую тишину.

Инна осторожно понюхала губку — и отдёрнула: приторная сладость, старое мясо и химия липли друг к другу, как плохие новости к телевизору.

— Запах прилипает к крови, — сказала она. — Чтобы зверю потом трудно было отмыться.