— Бабушкина. «Гречка с тушёнкой на холодный ветер», — улыбнулась Инна. — А ещё «Солёные грузди на терпеливую компанию».

— Мы терпеливые, — сказал Данила. — Но грузди — это позже.

Они пили чай. Ничего особенного: простая жестяная банка с индийским крупнолистовым, кипяток, щепоть мяты. Но вкус получился такой, что захотелось нарисовать слово «чай» на воздухе и долго на него смотреть. Разговор тоже был простым: про дорогу, про колонку, про то, что гриб в этом году пошёл не там, где обычно. Но под простотой жило другое — осторожное, как зверь у кромки леса.

— Ты вчера не испугалась, — вдруг сказал Артём. — Ночью.

— А чего бояться? — Инна сделала вид, что не понимает. — Ветер, трава, шаги. У вас тут звук ходит, как человек, — тихо, но точно.

— У нас тут много кто ходит, — Данила поставил чашку. — Много кто живёт. И у каждого свой характер.

— И полосы, — сказала Инна, сама удивившись, как легко слетело слово.

Данила поднял взгляд. Артём не двинулся, но воздух вокруг него чуть притянулся, как перед грозой.

— Полосы, — повторил Данила. — Кто тебе сказал?

— Бабушка. В записке.

Тишина, короткая, как вдох. Потом Артём кивнул — будто принял какую-то внутреннюю заявку.

— Тогда ничего, — сказал он. — Значит, разберёшься.

Инна улыбнулась — неуверенно, но честно. Разберусь. Разве у меня был когда-нибудь выбор?

После ухода соседей наступил тот самый час, когда солнце медленно гасит огонь на крыше и перекладывает его в кроны. Инна решила заняться огородом. Крапива стояла стеной — обидной, колючей. Она надела перчатки, взяла сапёрную лопатку — подарок от друга, который считал, что девушка должна уметь «копать под корень» — и полезла в зелёное море. Земля была тяжёлой, влажной, тёплой. Она дышала, отпускала, принимала, как собеседник, с которым не обязательно говорить.

Пока она выдёргивала мерзкую крапиву с толстым корнем, в голове постепенно распутывались узлы. Свекровь — с её голосом «ты пойми правильно». Семён — с его «я не готов». Тот вечер, когда она поняла, что не будет ни детей, ни «давай подождём, вдруг». Развод. Поезд. Дом. И вот — тёплая земля под ногтями, дзыньканье ветра в жестяном ведре, и пустота внутри, которая впервые за много месяцев была не пустотой, а пространством.

— Жить будем, — сказала она грядке. — Ты и я. Без Семёна. Без «я не готов». Я — готова.

К вечеру у неё получилось два аккуратных «острова» — расчищенных пятна, где земля лежала ровной, мягкой подушкой. Она полила их водой из лейки, и от земли поднялся запах — такой густой, что захотелось его выпить.

В дом она вошла усталая, но довольная — с тем тихим, правильным удовлетворением, которое бывает после честной работы. Печь снова фыркнула приветливо. На ужин — картошка с луком на сковороде, тонкие ломтики — бабушка учила: «Лук не жарь до горечи, держи на огне терпеливо, чтоб сладость отдала», — и стакан молока. Инна ела и улыбалась сама себе. Как смешно: я, человек, который знал меню всех модных кафешек на Измайловском, сижу и радуюсь жареной картошке, как ребёнок.

Ночь снова пришла быстро. В тайге ночь не ползёт — она падает, плотная, тёплая, пахнущая травой. На этот раз Инна легла раньше. И всё равно её выдернул из сна звук — не тот, вчерашний тяжёлый, а другой: лёгкие шаги на крыльце, осторожные, как если бы кто-то проверял, скрипит ли ступенька.

Она не зажигала свет. Поднялась, прошла к двери. Ладони снова защипало. Ногти чутко коснулись дерева, и ей на миг показалось, что она слышит, как по древесным волокнам бежит сок, как в глубине доски шуршит застрявшая когда-то соринка.

Снаружи — тишина. Она приоткрыла дверь. В лунном свете на пороге лежал… кусок ткани. Тёмный, грубый, пахнущий лесом, дымом и чем-то звериным. На краю — полоска бурого, как засохшая кровь. Инна подняла. На ткани — выжженный узор: четыре полосы, расходящиеся веером.

— Подарки носить рано, — прохрипел знакомый голос из темноты.

Она вздрогнула — и тут же узнала Данилу. Он вышел из тени, и луна легла на его плечи, на скулы, на глаза. Взгляд — не человеческий на секунду: слишком внимательный.

— Это тебе не нужно, — он протянул руку. — Это… просто работа.

— Работа с полосами? — Инна не отдала. — Это как — художник, но наоборот?

Уголки его губ дрогнули.

— Почти, — сказал он. — Просто иногда лес разговаривает с нами тоже.

— Тогда почему он разговаривает через моё крыльцо?

— Потому что ты дома, — сказал Данила так тихо, что она едва услышала. — А дома — слышат.

Он забрал ткань, кивнул, как кивают тому, кто не задаёт лишних вопросов, и растворился в темноте. Инна стояла ещё долго, пока сырой воздух ночи не стал прорезать кожу как тонкими иголками. Потом закрыла дверь и прислонилась к ней лбом.

Дома — слышат.

Сон этой ночью был другим. Не сны даже — запахи. Влажная земля; тёплая шерсть; горький дым; молоко, которое только что выплеснулось из ведра на траву; и ещё — кровь, тёплая, чуть солоноватая. От этого запаха внутри всё стало острым, как нож. Она проснулась с чувством, будто пробежала марафон — мышцы ныли, ладони гудели, в груди что-то стучало с кошачьей частотой.

Утро перевернуло всё на светлую сторону. Стены оказались молочно-жёлтыми, потолок — выше, чем казался ночью, окно — почти прозрачным. Инна улыбнулась и впервые с момента приезда поймала себя на ощущении, что готовит не завтрак, а день — как блюдо: тщательно, с уважением к каждому ингредиенту. Она замесила тесто на оладьи — на кефире, с каплей растопленного масла, «чтоб не липло к сковороде, а к душе липло», как писала бабушка. Печь гудела ровно.

— Пахнет — как у людей, — сказал на крыльце голос Артёма.

— А то вы лес едите? — усмехнулась Инна. — Заходите.

Артём вошёл без тени вопроса, как входят туда, где их ждут. Данила появился через минуту — словно его позвали запахи. Они ели оладьи со сметаной и малиновым вареньем из бабушкиного погребка, которое Инна нашла вечером, витая крышка проворачивалась тяжело, но сдалась.

— Ты быстро осваиваешься, — сказал Данила, и в голосе было не одобрение даже — констатация.

— Ага. У меня это с детства: новая школа — и я уже староста, — пошутила она. — Правда, потом выясняется, что я не все люблю одинаково.

— Не надо всех любить одинаково, — серьёзно сказал Артём. — Надо — правильно.

— Мудро, — Инна зачерпнула сметану. — Мудро вы тут живёте.

— Мы — просто живём, — отозвался он. — И держим своё.

Слово «своё» прозвучало так, что по коже побежали мурашки. Инна внезапно поняла: это не просто про огород, дом и крыши. Это — про то, что нельзя отдавать и нельзя разделить на «сегодня» и «завтра».

— А ты держи своё, — сказал Артём, поднимаясь. — Дом — начнём крыть после обеда.

— Я помогу, — тут же сказала Инна.

— Поможешь, — согласился он. — Только перчатки надень. И… — он помедлил, будто выбирая силу слова, — если вечером опять услышишь — не выходи.

— Почему?

— Потому что лес, — он улыбнулся краешком губ. — Он… проверяет. А ты ему ещё не ответила.

Ещё не проснулась, — неожиданно ясно подумала Инна. И вздрогнула от собственного слова.

День пролетел в работе. Гвозди звенели, доски ложились на стропила, как ноты на строку; Данила оказался ловким, работал с кошачьей точностью, Артём — без лишних движений, экономно, как люди, которые умеют беречь силы, когда впереди — длинная дорога. Инна таскала доски и не чувствовала усталости — словно внутри завёлся мотор на мягком, густом топливе. Только иногда мир вдруг становился слишком резким: она видела, как муха трёт лапками и как в пыли крошится древесина. И слышала сердце Данилы — легко, ровно; и Артёма — гуще, медленней. Свой — быстрее.

— Пей, — Данила поставил ей в руку жестяную кружку. — А то перегреешься.

Вода была прохладной, в ней пахло железом и льдом. Инна пила и ловила себя на том, что ей хорошо просто стоять среди этих двоих, в этом шуме молотка и тени яблони, которая закрывает от солнца ровно настолько, чтобы не было жарко. Вот бы так и жить. Просто, с досками, чаем и людьми, которые не задают вопросов не из равнодушия, а потому что ответ виден.