— Дом, — сказала Инна вслух. — Мы справляемся.

Печь в ответ тихо шевельнула заслонкой, будто усмехнулась: давно уже. И день лёг дальше — по своей тропе, где юмор солью, эротика — мёдом, а хлеб — доказательство того, что любовь у них не только на коже — она у них на столе.

Дом, который дышит втроём

Утро развернулось не спеша — как чистая простыня, снятая с верёвки. Дом дышал ровно; печь под щеколдой тихо урчала, будто обещала: накормлю. Вода в бадье поблёскивала, как серебро на чьих-то плечах. Инна умылась студёной ладонью, склонилась к окну — янтарь в глазах был тёплым, спокойным; зрачки — узкими и внимательными. Мы есть. И нам — хорошо.

Она высыпала на стол муку — белый снег в июле — и потянула к себе миску с подошедшим тестом. Ладони встали в свой, уже любимый ритм: охватить, вытянуть, сложить; дать тесту «подумать», снова — охватить. Тёплый ком дышал под пальцами, как детская грудь. Когда дверь шевельнулась, Инна не обернулась — улыбка сама легла на губы.

— Пахнет домом, — сказал Артём. От него пахло и улицей, и деревом, и тем особым терпением, которое держит крыши.

— Это я, — вполголоса возразил Данила, входя следом, — принёс главный ингредиент: красивые слова к завтраку.

Инна, не глядя, мазнула ему по скуле мукой. Он и не вытер — пусть так, белая запятая к его лукавой улыбке. Артём поставил воду, вынул из корзины вчерашний хлеб — хрустнул коркой, будто сказал: «ладно».

Завтрак сложился сам собой: щи «на бодрый день», хлеб, кусочки солёного огурца, чай, пахнущий мёдом и чабрецом. Данила под столом коротко коснулся её стопы — здесь? — и получил такой же ясный ответ — здесь. Артём, протянув нож, задержал взгляд на её запястье — там, где пульс; дотронулся к жилке большим пальцем на вдох, на выдох — отпустил, будто сказал: «ровно».

— Сегодня лавке — сестру, — заметил он. — Качелю под яблоней. И полку в сенях — повыше, чтоб не сбивали плечами.

— И Мурке отдельную степень наказания, — подхватил Данила. — Вчера она примеряла наволочку — вышла из неё как принцесса из замка. Едва уговорил.

— Мурке — яблоко, а не наказание, — отрезала Инна. — С голодной женщиной спорить нельзя. Даже если она — коза.

Они засмеялись втроём. Смех сел между тарелок, как ещё одно блюдо.

---

Яблоня обрадовалась качеле: верёвки протёрлись под ладонями теплом, доска подалась, как добрый плечевой пояс. Артём мерил и подчищал стамеской — у него всё было «по уровню», даже тишина. Данила пилил, пела пила; искры смолы держались на ресницах. Инна держала доску, стягивала узлы, становилась на носки и смотрела по линии: прозрачно — значит, ровно.

— Ещё вдоль меня, — сказала она, и Данила, не поднимая глаз, кивнул:

— Всегда.

Артём поймал доску ладонью, примерил высоту — и взгляд его задержался на Инниной талии: не жадно, не торопливо, просто уверяясь, что всё на месте. Ей от этого взгляда стало спокойнее, чем от любой речи.

Качелю испытали сразу. Инна села первой — мягко, как в чужую, но уже признанную обнимку. Данила толкнул легко, ладонь у неё на колене задержалась на один лишний удар сердца — не больше. Артём встал за спиной и держал линию, чтобы траектория не потеряла меры. Вот и вся механика счастья: кто-то толкает, кто-то держит, и двоим не тесно у тебя за плечами.

---

К полудню явилась Фрося — как совещание на колёсах. В руках — миска творога, на лице — будничная победа.

— Район что-то у ваших «больничников» отрубил, — сообщила она, устраиваясь на новой качеле. — Крутиться перестали. Пасека поёт не матом. Значит, жить можно дальше. — И добавила, оглядев Инну с головы до босых пят: — Пей воду. Улыбка у тебя — как ложка: ею удобно. И вот ещё: у нас женщины оживают. Алёна — варит уху и не спорит сама с собой — представляете? Ульяна девок учит пучки трав вязать за деньги, не за «спасибо», Катерина с верхней — уже не «ни за кого», а «за одного» — руки у мужика правильные, глаза — не бегают. Марфа печь новую поставила — пироги так и прыгают. Лада с Кириллом спорит реже — это у них признак того, что друг друга слышат. Мир — выпрямляется.

— Так и будет, — сказала Инна и вдруг заметила: в груди у неё стало просторнее, как в комнате, где убрали лишний, старый шкаф.

— И Мурка, — заключила Фрося, — сегодня обещала вести себя прилично. Но обещания, как известно, козьи.

Они снова засмеялись. Смешалось: мёд, смех, древесная пыль, свет.

---

Мурка слово сдержала… до середины дня. Ворвавшись как чёрная стихия, ухватила зубами полосатое кухонное полотенце, отважно рванула — и застряла рогом в ручке качели. Замерла в позе «трагифарс». Инна шагнула — и врезалась грудью в Данилу: он поймал её локтями на лету, удержал так легко, будто это было их тайное рукопожатие.

— Держу, — шепнул он прямо в ухо. От его голоса шевельнулись крошечные мурашки там, где тонкая кожа под волосами.

Артём подошёл и одним движением освободил Мурку — верёвка щёлкнула, коза обиделась серьёзно и величественно, выпятила губу; яблоня тихо покачала листом. Инна, всё ещё стоя в Данилиных руках, поймала взгляд Артёма: в нём не было ни «ревности», ни «шутки» — была признанная ровность: так и должно.

— Полотенце оставь, — сказала Инна козе. — На память.

Мурка фыркнула и гордо ушла, унося с собой краешек цивилизации.

---

День стлался мягко. В сенях повыше встала полка «для нужного», на огороде полегли дорожки, у печи дозрело варенье — липкая радость в банках. Зашла Лада — «рядом», без зубов и шипа.

— Я в лес, — сказала коротко. — Кирилл — со мной. Он стал меньше спорить, стало проще слышать птиц. — И, встретив взгляд Инны, добавила почти весело: — У тебя всё по мере. Это… редкость. Береги.

— Берегу, — отозвалась Инна.

Они обменялись быстрыми, человеческими улыбками — такими, в которых нет «женской войны», только признание: каждая — на своём месте.

---

Под вечер печь развернулась во всю силу. Пирог с яблоками — загорелый круг в чугунной форме; сверху — сахарная пыль, как первый снег. На столе — кувшин холодной воды; на лавке — трое, которым тут удобно.

— Испытание, — объявил Данила и подтащил к себе кружку. — Практический курс «не ронять чай, когда тебя целуют».

— Научная программа, — сухо согласился Артём, но глаза у него были теплее, чем у печи.

Инна взяла кружку обеими руками. Данила подошёл сбоку — коснулся губами виска: быстро, почти смешно. Чай не дрогнул. Поцеловал в щёку — дольше; затем — в уголок губ — коротко, как знак. Кружка оставалась на месте. Артём встал за спиной и положил ладонь ей на лопатки — в тот центр, что «держит». Его губы нашли место у уха — там, где слово превращается в кожу. Кружка дрогнула… но выдержала. Инна сделала глоток и, ни с кем не советуясь, потянулась сама — коснулась Артёма нижней губы, едва, как проба теста на соль; повернулась — Данилы, — смех остался на её языке.

— Пятёрка, — сказал Данила, довольный.

— Заслужила вечер, — резюмировал Артём.

— И пирог, — закончила Инна.

Ели руками, облизывая пальцы — корица пряталась в изгибах. Данила слизнул крошку с её подушечки большого пальца — осторожно, как будто это и есть всё золото мира. Артём вытер ей губы краем полотенца — так серьёзно, что у Инны внезапно закружилось внутри: простые вещи, а сердце — как у девочки.

---

Баня вышла игривой: пар шёл мостами, веник хлопал как аплодисменты. Инна намазала запястья мёдом — тонко, почти незаметно — и протянула ладони: «помните меня». Данила поцеловал правое запястье, прикрыв глаза; Артём — левую тыльную сторону, затянув поцелуй в медленный, как теплота, звук. Кожа запомнила сразу две мелодии — разные, но в унисон.

Майка стала влажной, прозрачной; Инна не пряталась: стыд остался где-то много глав назад. Они подходили по очереди и вместе, и это не было «очередью», это было «строй». Поцелуи — в ключицу, на линию шеи, в ямочку у плеча. Ладони — у талии, на спине, там, где «держать», а не «забирать». Она смеялась тихо и удивлялась, как смех и желание не мешают друг другу, а помогают.