— Женщина! Ты мне тут не подиум!

Мурка фыркнула, зацепилась рогом за яблоневую ветку и замерла в позе «я сейчас уйду красиво». Данила не выдержал: поднырнул, поцеловал козу в лоб (коза — в шоке), выдернул наволочку ловким движением и… неожиданно поймал Инну под талию, пока она не влетела в грядку.

— Держу, — прошептал он у самого уха. У него был запах древесной пыли и чего-то смешного. Она обвила его шею, чтобы «устоять», почувствовала его смех грудью. От тёплого касания под кожей побежали искры — не те, что «пламя», а те, что «смех дотронулся».

Артём подошёл без спешки, положил ей ладонь на спину — в самое «ровно». Взрослая геометрия: одна рука — держит, другая — приподнимает, и мир складывается как пазл.

— Наволочку отдать? — Данила сделал вид, что держит выкуп.

— Отдать, — велела Инна. — А вечером — за это ты моешь миски.

— Договорились, — согласился он великодушно.

---

Днём забежала Лада — с короткими новостями и степенной походкой. На лице — не острые клыки, а спокойный ум.

— Я на круг к пасеке, — сказала. — Кирилл — со мной. Он спорит мало — удобно. — Быстро, без ревности, глядя прямо: — Ты держишь их правильно. Не жадно. Так и надо. — И, задержав взгляд на Даниле (тот как раз перевязывал верёвку на качеле узлом «дружба»), добавила: — И вообще, у вас всё по делу. — Кивок Инне — человеческий. Кивок Артёму — уважительный. Даниле — смешливый. И ушла — лёгкой тенью, «рядом».

Инна провела её взглядом и вдруг поняла: ревность — это было не про мужчин, а про порядок. Теперь порядок есть — и Лада улыбается чаще.

---

Вечером пахло тестом и яблоками. Дом набирал сладкий жар. Инна вынула из печи пирог, повернула, чтобы не «уронить» запах на пол, поставила на стол. Артём принёс из сеней кувшин холодной воды — стекло запотело, как щёки после смеха. Данила расставил чашки и, наклонившись к Инне, шёпотом:

— Помнишь мою научную программу? Не ронять чашку, когда тебя целуют?

— Помню, — официально ответила она. — Вы готовы к эксперименту?

— Мы всегда, — сухо сказал Артём, но глаза у него теплее огня.

Они играли: Инна держала чашку обеими руками, не отводя взгляд от горячего края, а Данила подходил сбоку и целовал её в висок — быстро, смешливо; в щёку — дольше; в уголок рта — едва-едва. Она не роняла. Артём подходил сзади, ставил ей ладонь на лопатки, как подпорку под дыхание, и поцеловал в место, где «у уха» — там, где слово становится телом. Чашка дрогнула, но не оторвалась. Инна рассмеялась, сделала глоток и, не предупреждая, шагнула к Артёму — прижалась спиной к его груди, подняла чашку к губам… и в этот момент Данила коснулся её запястья губами — там, где самый тонкий пульс. Горячий чай, тёплое дыхание, тяжёлая ладонь на спине — всё сходилось. Она не пролила ни капли.

— Заслужила пятёрку, — объявил Данила. — С отличием.

— Заслужила вечер, — поправил Артём.

— И пирог, — уточнила Инна.

Пирог разрезали на большие добрые куски. Ели руками. Пальцы пахли корицей. Данила слизнул крошку с её пальца — так, будто это обычное дело, и всё же спросил взглядом «можно?». Можно. Артём вытер ей губы краем полотенца — не театрально, по-хозяйски, и это оказалось интимнее поцелуя.

---

А потом — баня второй серии. Не священная, как в прошлый раз, — игривая. Вода была почти горячей, и пар делал кожу честной. Инна стояла в лёгкой майке, и хлопки веником звучали как смех. Данила плеснул на камни, пар пошёл мостом; Артём дал ей в ладонь немного мёда:

— На запястья, — сказал. — Чтобы тебя помнили руки.

Она намазала — тонко, блеск лёг, как золотая нитка. Данила поймал её правую кисть губами — тепло, благодарно; Артём взял левую ладонью и накрыл поцелуем тыльную сторону — медленнее, глубже. Кожа запомнила обоих по-разному — и в этом была гармония, как две ноты, ставшие аккордом.

Майка стала влажной, прозрачной. Инна не пряталась. Она стояла у стены бани, а они подходили по очереди и вместе, и это не было ни «соревнованием», ни «очередью» — это было «мы есть». Поцелуи — по ключице, по линии шеи, по мастике смеха у губ. Руки — там, где нужно держать и там, где достаточно намекнуть. Тела знали уже больше, чем вчера, и всё же оставляли себе завтра. Инна поймала собственный смех — он был не про шутки, он был про счастье, которое не лезет в горло, а тихо живёт под кожей.

— Хватит, — сказала она вовремя, — иначе у нас пирог остынет без нас. — Это была не отговорка — правда. Дом тоже хочет участвовать.

---

Поздно вечером заглядывали свои. Алёна принесла уху — «на всех, чтоб молчали и ели». У неё на щеках розовели яблоки, а в глазах танцевали огни. Ерофей задержался у порога дольше обычного — молча, но довольно, — и ушёл с пустой миской и улыбкой, которой хватило на двоих. Ульяна принесла пучок иссопа:

— На подоконник. От дурных снов и пустых разговоров. А сны у вас теперь не дурные — я знаю.

Пасечник зашёл «медом обменяться на пирог» и обмолвился, будто невзначай: «Марфа печь новую поставила. Пироги — как у праздника. Мужики ходят кругами, как пчёлы у улья». Фрося посидела на новой качеле, вздохнула глубоко:

— Вот что скажу: где женщины смеются — там дом живёт. Где дом живёт — там мужики перестают дурить. Угу. — И ушла, как председатель по итогам заседания.

---

Ночью они втроём остались на лавке под яблоней. Яблоки молчали, не падая — будто слушали. Инна сидела посередине, ноги босые, спина выгнута в ленивом довольстве. Данила, растянувшись на доске, играл её пальцами — как музыкант, который запомнил мелодию на ощупь. Артём сидел ближе, чем обычно, и его колено касалось её бедра — просто касалось, подтверждая, что мир на месте.

— Скажи, — попросил Данила, — что-нибудь на завтра.

— Завтра — печь, — сказала Инна, — тесто «на улыбку», яблоки «на утро», колодец «на терпение». И — смех. — И, чуть подумав: — И вода у реки. Мыть волосы. На руках.

— Могу, — отозвался Артём. — Осторожно.

— Я — аккуратно, — пообещал Данила. — Почти.

Они смеялись столь же легко, как дышали. И в этом смехе не было ни грамма «а вдруг». Было — «так и будет».

---

Утро следующего дня — светлое, как спина рыбы. У реки — прохладно, камни гладкие, вода держит щиколотки. Инна наклонилась, опустила волосы — тяжелые, тёплые — в поток. Артём поливал из ковша, не заливая глаз; Данила возился с мылом, путаясь и намеренно влезая в пену до носа.

— Не мылься весь, — предупредила Инна. — Мы сюда полотенец столько не приносили.

— А я декоративный, — оправдался Данила и провёл пеной ей по шее. Она вздрогнула — не от холода. Артём ладонью сборно подцепил струю, повёл её по волосам вниз, к лопаткам — медленно, так что у Инны между лопаток лёг огонь тонкой линией. Она закрыла глаза и услышала — как вода говорит с их руками.

— Хорошо, — сказала она. — Не останавливаться.

Данила кончиками пальцев сдвинул пену с её виска — и поцеловал в это чистое место. Артём, не отнимая рук от воды, коснулся губами её плеча — там, где мокро и жарко сразу. Тело ответило честно, как всегда. Они, как и договорились, не спешили туда, где потом не хочется жить; они брали ровно столько, сколько помещалось в утро. Вода была их сообщницей — прикрывала, освежала, обещала «продолжим вечером».

---

К полудню она уже месила тесто «на улыбку», а деревня жила своей хорошей бесшумной работой. Алёна смеялась чаще; Катерина несла ведро, не пряча глаз; Марфа шла с полотенцем, пахла сахаром и ванилью; Лада прошла «рядом», и Кирилл, не догоняя и не обгоняя, шёл на полшага. Пасека гудела ровно, как правильно натянутая струна. Мурка не воровала — устала от моды — и щипала траву, как будто у неё свои важные дела.

Инна поймала себя на том, что больше не ищет, где её место. Она на месте. И её место — не точка на карте, а узел из тепла, в который вплетены два разных дыхания, печь, яблоня, смех, вода, мука, травы, голоса соседей и тихое «угу» леса за огородом.

Она посмотрела на ладони — там, где след от мёда уже исчез, кожа помнила. Провела пальцами по запястью — пульс спокойно стучал, как молоток по доброй доске. В окне отразились двое: один — как забор, второй — как тень, и оба — её. На калитке полосы были свежие, не кричащие — подпись, а не объявление.