---

Ночью ей снилась вода — холодная, это была не река даже, а звук воды, прокатывающийся где-то в голове. Она шла по тропе, и тропа то становилась шире, то вдруг — тонкой ниткой, по которой нужно идти, расправив руки. Рядом шёл кто-то большой — не человек, мягкий и тяжёлый одновременно. Она не видела, только знала, как знаешь имя, которое никто не называл. Иногда это «кто-то» задевал её бедром — тёплым, шершавым. Она смеялась во сне, и смех бежал по деревне, как запах пирога.

Проснулась рано, ещё до первых птиц. Порог был чист. На подоконнике — крупинка смолы, хрустальная, как конфета. Она взяла её на язык — горько, сладко, терпко. Живём.

— Сегодня утром я сама, — сказала она вслух печи, ставя на неё чугунок. — А вечером — посмотрим. Вечером у нас совет, и я скажу про кровь с химией. А ещё — у меня на кухне две ложки, и ни одна не с дыркой.

Печь вздохнула — по-хозяйски довольна. С улицы тихо, бесшумно донёсся знакомый шаг. Инна улыбнулась заранее: кто бы ни вошёл сейчас — она уже знала, что будет держаться за своё не когтями, а руками. Но если придётся — и полосы на ветру сложит в своё имя.

Где-то в тайге коротко, как утренний звонок, откликнулись. Не зов — обещание. И от этого обещания у Инны внутри легла кость — новая, правильная, на которой держатся движения.

Где тонко — там тропа

Утро пришло звонким стеклом — воздух прозрачен до скрипа, крыши, словно вымытые дождём изнутри, блестят, а на огороде каждая капля росы держится, как гордая бусина, пока её не сорвёт чей-то шаг. Печь в доме Инны вздохнула тепло и ровно; от заслонки пахнуло вчерашней корицей — эхом пирога, — и сухим можжевельником, которым она протапливала засыпавшую золу.

Сегодня без «посмотрим». Сегодня — «делаем», сказала себе Инна, вынимая из кувшина холодную воду. У колонки пальцы ломит, но приятно — как будто кости заново подгоняют по размеру. Она плеснула лицо, поймала в стекле окна собственные глаза и на секунду растерялась: зрачок тоньше, янтарь светлее. Хватит пялиться, красавица. Дрова сами себя не подбросят.

На крыльце скрипнуло — аккуратно, будто кто-то согласился с её мыслью. Фрося, как обычно, появилась без лишней драматургии, зато с новостями.

— Мурка сбежала, — сообщила она строгим голосом, будто про нападение инопланетян.

— Кошка? — на автомате спросила Инна.

— Коза, — поправила Фрося, наматывая шаль на локоть. — Чёрная, нахальная. Любит чужие грядки, не любит совесть. Если увидишь — не гони, а подходи с уважением. И яблоко. Козы — как люди: на пустой желудок плохие решения принимают.

— Учту, — улыбнулась Инна. — Чай будете?

— Чай буду, кнут не буду, — разрешила Фрося. — И скажи своим мужикам, чтоб язык держали за зубами, а глаза — открытыми. Ночью чужая машина у моста крутилась. Пахло больницей. — И тихо добавила, уже почти себе: — Под кожу лезут, паразиты.

Инна кивнула. «Больницей» здесь называли тот химический дух — йод, спирт, дешёвый дезинфектор, металл. Он, будто тонкая игла, шуршал где-то в носу, и с каждой ночью становился наглее.

Завтрак она сделала бодрый — щи из крапивы, щепоть чеснока, ржаные гренки на решётке печи. Еда здесь — не извинение за жизнь, а её короткий манифест: просто, горячо, по делу. К моменту, когда Артём и Данила тенью легли на калитку, щи уже «пели», и Инна постукивала половником по крышке, как гонгом.

— Пахнет правильным днём, — сказал Артём. — Значит, будет работа.

— Будет, — откликнулась Инна. — И уроки. Ладины.

— Лада сама пришла? — Данила приподнял бровь. — Или ты её зарезервировала, как пирог на ярмарке?

— Сама, — сказала Инна и усмехнулась. — Кажется, решила, что я её табуретку заняла. А я, между прочим, на табуретках не сижу — я ими в печь подпираю.

Уголок губ у Данилы дёрнулся; Артём кивнул сухо, по-мужицки довольный метким словом.

---

Лада ждала у границы огорода — прислонившись плечом к яблоне так, будто это была её собственная привычка. На ней был серый свитер, джинсы и выражение лица «могу — не хочу, но сделаю, если правильно попросить».

— Пойдём, — сказала она, не теряя времени на вежливости. — Будем учиться ходить, чтобы дорога не ходила по тебе.

— Я готова, — спокойно ответила Инна. — И за язык тоже готова отвечать.

— За язык всегда готова, — отозвалась Лада. — За ноги — редко. Попробуем.

Они свернули в лес почти сразу за домом: шаг — и мир сменил кожу. Тень здесь не холодная, а густая; свет не простит, если на него наступить грязным словом. Лада шла впереди, и ни одна ветка не треснула — не потому, что она лёгкая, а потому, что лес её узнавал. Инна невольно копировала: ставила стопу не «пяткой — носком», а целиком; расправляла плечи, чтобы воздух заходил в грудь широким, свободным слоем; слушала ногами. Да-да, именно ногами: травинки шепчут, мох хлюпает, корень под кожей земли ворчит. Этот разговор не про слова — про вес.

— Смотри, — Лада подняла ладонь. — Видишь, как тут трава лежит? Это не ветер. Это мы так ходим. — Она улыбнулась небрежно. — Если будешь рваться — будешь рвать траву. Если пойдёшь — трава сама ляжет.

— А если побегу? — не удержалась Инна.

— Тогда тебя догонят, — без улыбки сказала Лада. — Это правило. Не только в лесу.

Они шли почти молча, но в этой тишине было больше слов, чем в любом споре. Запахи — словарь: хвоя терпким «р», сырой камень шепчет «ш», мох тянет «ммм». Соловей срывался на ругательство, дятел стучал как старик, которому «ещё одну доску — и хватит». И всё время, как тонкая струна под всем оркестром, тянулась та самая «больница»: йод, спирт, железо.

— Левее, — одновременно сказали Лада и Инна и переглянулись.

— Уже слышишь, — сказала Лада, не скрывая удовлетворения. — Неплохо.

И правда, у лиственницы висела новая приманка — пластиковая баночка с пористой губкой, к которой мухи липли с отчаянием плохих решений. Рядом — коробка-«глаз», аккуратно прикрученная к стволу. Лада не полезла с рывком — прошла ладонью по коре, будто здоровается, и только потом сняла «глаз» ловко, одним движением.

— Не рви дерево чужим железом, — буркнула она. — Дерево — не виновато.

Инна понюхала губку и едва не отпрянула: сладость, как у дешёвых духов, перемешанная с давним мясом и чем-то химическим, приторным. На коже поднялись мурашки.

— Это не просто приманка, — сказала она. — Это привычка с баночкой. Привязывать чужое к месту.

— Умная, — признала Лада коротко. — Только не говори умности на голодный желудок. Пошли. Ещё две точки проверим — и на обратном пути объясню, как надевается взор на затылок.

— А это больно? — Инна по привычке улыбнулась.

— Если делаешь через силу — да. Если делаешь «как дышишь» — нет, — Лада бросила на неё быстрый взгляд. — Не бойся меня.

— Я тебя и не боюсь, — честно ответила Инна. — Я тебя уважаю, но проверяю.

— Проверяй, — неожиданно легко кивнула Лада. — Я — тоже.

У старого моста — бревенчатого, белёсого от солнца — они нашли ещё один «глаз» и тонкую леску, натянутую между двумя кустами на уровне голени. Лада морщилась не от брезгливости — от профессионального отвращения. Она сняла леску, как снимают паутину с угла, и аккуратно намотала, не оставляя мусора.

— Слишком чисто работают, — сказала она, щурясь. — Не деревенские балбесы. Город в лес притащили. Никак не поймут, что лес — это не «взять», а «взять на себя».

— Вчера у нас на калитке была лента, — сказала Инна. — «Смотри за дверью». И ножом процарапано. Поверх — полосы. Наши.

Лада улыбнулась одним клыком.

— Хорошо. Наши помнят азбуку. — И добавила уже серьёзно: — Дверь — не для ножа. Дверь — для слова.

Инна кивнула: на пороге — кровь нельзя.

---

Дом встретил их жаром печи и запахом тыквенной каши, которую Инна успела поставить с утра «до уроков». Данила обнаружился в мастерской у Артёма — пытается починить дверную ручку, одновременно рассказывая, как Кирилл однажды рассчитывал перехитрить кота, а кот охмурил его и унёс сосиску прямо со стола.