— Ты вечно две задачи решаешь, — заметила Инна, разливая кашу по мискам. — Дверная ручка и философия котов.

— Так жить интереснее, — невинно возразил он. — А ещё интереснее, когда в комнате появляется женщина, которую ты вроде как хотел сегодня не раздражать, но она уже улыбается.

— Я улыбаюсь потому, что не собираюсь бить тебя этой ложкой, — объяснила Инна. — Двери очень нужны.

— Вот, — довольно сказал Артём. — Слышишь, Даня? Двери — очень нужны.

— Да слышу я, слышу, — примирительно поднял ладони Данила. — Но это не отменяет того факта, что кот — великий учитель.

К полудню они втроём — с Кириллом вместо Данилы (того Алёна, как оказалось, мобилизовала на «помоги в трапезной, и рот будет занят делом, а не словами») — дошли до второй тропы. И там Инна узнала новый запах — острый, вяжущий, как апельсиновая корка, потертая о нож. Йод. Больница в лесу. Не так, как ветер приносит — а как будто кто-то сам вспрыснул прямо здесь.

— Стоп, — она подняла руку, точно повторяя Ладин жест, и удивилась: тело помнит чужие уроки быстрее головы.

Под елью в траве лежал тонкий шприц-дротик. Не старый — блеск ещё не погас. Артём взял веточку, поддел, повернул на свет.

— Снотворное, — сказал ровно. — Не «пьяный стрелок» — профессионал.

— Ветеринарка на колёсах, — пробормотал Кирилл. — Только совести нет.

— Возьмём, — Артём аккуратно положил дротик в банку из-под мёда. — На совете посмотрим. И хватит на сегодня «находок». Дом нужно держать не только руками, но и головой.

---

Дома Инна с азартом, не оставляющим места обидам, взялась за кухню: в печи — рыба, завёрнутая в лист хрена; на столе — лук, порезанный тонко, чтобы сладость отдал; хлеб — в полотенце, ещё тёплый; на подносе — травы для чая: чабрец, мята, зверобой. Работа вкусами и звуками — лучшая терапия от чужих дротиков.

Лада пришла сама — без приглашения, но не бесцеремонно. Постояла в дверях, понюхала воздух, кивнула, как повар повару.

— Правильно. Рыба на хрене — от дурных мыслей, — одобрила. — Щи оставила? Я обещала себе не ревновать — не вышло.

— Щи — это святое, — серьёзно сказала Инна. — А ревность — это ложка с дыркой, вы же знаете. Фрося научила.

— Фрося — ужас, — без злобы фыркнула Лада. — Учительница без диплома.

В кухне стало тесно от их дыханий, и Инна вдруг ощутила, как опасно приятно в тесноте: мечи ближе, зато можно разглядеть глаза. И заметила — не ухом даже — как Данила у порога затаился, чтобы не мешать, но всё слышать. Мужчины будто чувствовали, что сейчас их лучше меньше.

— Скажи честно, — неожиданно попросила Лада. — Ты чего хочешь? Убежать из города или прийти сюда? Это разные вещи.

Инна подумала. Печь ровно шуршала. Рыба потрескивала. Лук испарял свою нежность.

— Прийти, — ответила она наконец. — И не «к кому-то», а «к себе». — И добавила уже мягче, с улыбкой: — И пирог не испортить.

Лада смотрела, как в её лице складываются слова, и улыбнулась так, что в улыбке было больше уважения, чем борьбы.

— Тогда учись быстро, — сказала она. — Потому что тем, кто «из больницы», не понравится твоя дверная ручка. Они привыкли, что двери — распашные.

— У нас тут свои правила, — неожиданно жёстко бросил Артём с порога. — И порог — не про кровь.

— Знаю, — Лада даже не повернулась: видимо, чувствовала его как часть дома. — Поэтому я и пришла. Не ревновать — учусь, обещала себе. Иногда выходит.

— Иногда — это прогресс, — примирительно заметила Инна. — Прогресс — это когда ревнуешь тише.

Лада засмеялась в голос — коротко, хищно, честно. Смех раскрыл кухню, как окно.

---

В середине дня на двор чёрной молнией влетела… козья задница. Сперва была задница, потом — весь «агрегат». Коза Мурка, та самая, про которую Фрося писала «откликается на Мурку», ворвалась как тёмная буря, перелетела через грядку (Инна успела бы заплакать, если бы не было так смешно), ухватила зубами не яблоко, а тряпицу, и горделиво потащила её к калитке.

— Стой, женщина! — взвыла от смеха Инна и, не подумав, привычным городским движением сорвалась за ней… и тут же осеклась: бежать — гонят. Она перешла на «лесной шаг» — мягко, стопой целиком, спустила плечи, глотнула воздух в грудь, а не горло… и увидела, как коза, мгновение назад готовая к прыжку, замедлилась, обернулась и… обнюхала её ладонь. Ладонь пахла мукой, чабрецом и яблоками.

— Правильно делаешь, — одобрила неизвестно откуда взявшаяся у забора Фрося. — К козам с ревностью не ходят, к козам с уважением.

— Ещё яблоко, — попросила коза глазами. Инна протянула. Та взяла аккуратно — не как вор, как коммуникабельная соседка — и ушла так же внезапно, как пришла.

Все трое — Инна, Лада и из-за порога подглядывающий Данила — одновременно рассмеялись. Смех разрядил день, снял нервную «больницу». Даже Артём улыбнулся краем губ — а это почти танец.

---

К вечеру небо протянуло на западной кромке тонкую рану — алую, щедрую. Ветер повернулся лицом, принёс прохладу и запах старой воды. У моста снова могло быть «интересно». Они собрались недолго: Ерофей — на тропу вдоль каменных «коленок» реки, Кирилл — за «старую делянку», Артём и Данила — ближе к домам, невидимыми стенами. Лада — «катом» по краю, там, где удар бывает быстрее, чем мысль. Инна попросилась «хотя бы на круг».

— На круг — можно, — сказал Артём. — Но круг — это не фигура. Это место. — И намочил ей ладонь чаем, провёл по земле вокруг яблони тонкую тёмную линию. — Не шагай за неё. Сегодня — нет. Завтра — посмотрим.

— Поняла, — кивнула Инна. Сердце билось широко, но ровно — как печь на правильной тяге.

Тьма залегла мягко. Ночь в тайге не падает — она пристаёт липкой коркой, в которой звуки становятся точнее, чем днём. Запахи — язык: хвоя, мокрый камень, кошачий мускус, к которому Инна впервые прислушалась не как «ой, тигр», а как «сосед рядом». И — тонкая, щиплющая ноздри «больница».

Сначала пришёл звук — как будто в другой стороне деревни кто-то порезал апельсин. Йод. Потом — шорох шин, приглушённый, осторожный. Машина не к дому — к мосту. Фары — без света, только короткая спесь фонариков.

— Сидим, — шепнул Артём. — Слушаем.

Инна слушала всем телом. От реки скользнула тень — маленькая, юркая — ласка? лиса? Нет — то ли собака дворовая, то ли чужая. Шаги у моста — трое. Один смеётся коротко, не горлом — носом. Второй дышит ртом, как рыба на берегу. От третьего пахнет спиртом и холодным железом. Они ставили что-то — шуршала лента, клацал магнит, щёлкал выключатель. И вдруг — резанул воздух чужой звук: запись. Запускали «голос» — короткое, надсадное рычание в динамике. Пластмассовый тигр.

Сволочи, подумала Инна чужим, низким голосом, которого не знала у себя. Лес — не пластмасса.

Шаги сместились. Один пошёл в обход — левее, к кронам яблонь. Инна почувствовала его раньше, чем увидела: пахло лаком для пола и резиной новых перчаток. Третий. Фланг.

— Лево, — одними губами сказала она.

— Вижу, — так же тихо ответил Артём, хотя сидел в тени. — Не высовывайся.

Тень приблизилась. На секунду в луче фонарика вспыхнула красная лента — точно такая же, как на калитке днём — «метки» у них из одной коробки. Сердце у Инны не сорвалось — опустилось ниже, чтобы стать устойчивее. Круг — держать. Порог — не кровь.

Она глубоко вдохнула и… зашуршала в ладони сухой мятой. Запах пошёл легко, зелёной волной. Чужой на секунду задержал шаг — в нос ударило «дом». Потом — движение с другой стороны: что-то тяжёлое и мягкое скользнуло на границе видимости — в самом краю света. Наш. Шерсть, мох, смола. Снова этот серьёзный, тяжёлый вздох, выдыхающий чужому в ухо: «видим».

— Быстро ставь и пошли! — нервно прошипел «рыбий» голос. — Не нравится мне здесь.

— А мне всё равно, — огрызнулся «носом». — Премия нужна.

— Премию себе вшивками на голову, — тихо сказала Лада из темноты, но так, что их троих обдало холодом: голос где-то между «женщиной» и «тигром». Инна не увидела, как Лада сделала шаг — просто воздух стал полосатым, и в полосе — два янтарных блика. Не глаза — намёки.