— Не бойся её, — Фрося возникла рядом внезапно. — Лада добрая, как кошка, которая мышей любит. До первой крови мягкая, потом — как пойдёт. Ты свою миску держи крепко да не завидуй. Зависть — это ложка с дыркой, ничем не зачерпнёшь.

— Не боюсь, — честно ответила Инна. — Я ленивых боюсь. А она — не ленивая.

— Тогда и договоритесь, — резюмировала Фрося и, подхватив второе ведро, понесла его, как портрет на праздник. — Пошли, чайник ждёт.

---

Совет вышел странно спокойным: решили резать петли, ставить дозоры, разговаривать в первую очередь. Инну слушали не вежливо — внимательно. Она описала запахи у реки, чужие ботинки, металлический привкус. Ульяна пару раз кивнула. Савелий сказал: «Понимаешь меру — жить будешь долго». Лада молчала, слегка склонив голову; когда Инна закончила, сказала одно:

— Слышит. Но пусть не бежит. — И перевела взгляд на Данилу: — Ты — следи.

— Следю, — миролюбиво отозвался он. — Не волнуйся, Ладушка, не упущу.

Слово «Ладушка» прозвучало без насмешки — как старая привычка. Инна никак не отреагировала, хотя внутри лёгкое, холодное перышко шевельнулось — не ревность, нет, включение внимания.

После совета они быстро расползлись по делам. Инна — с Артёмом, Данилой и Кириллом — к речной тропе. Лес был не сумрачный — собранный. Он шуршал, как мастерская: тут пилят, там точат, где-то вдалеке вяжут узел. Воздух пах ладаном хвои, холодным камнем и птичьей пылью. И поверх — тонкий химический шлейф, как в коридоре поликлиники.

— Слева, — тихо сказала Инна, и Артём кивнул, даже не удивившись.

Они нашли не петлю — коробочку из зелёного пластика, прикрученную к сосне на уровне груди. Рядом — небольшое блюдечко с серой пористой губкой. От неё тянуло чем-то сладко-гнилым, пристающим к зубам.

— Камера, — сказал Кирилл, недовольно. — И приманка.

Данила снял коробочку ловко, без резких движений, будто боялся спугнуть мысль. На крышке — чёрное стекло, под ним глазок.

— Наши снимать не станут, — сказал он, и в голосе была не злость — усталость. — Это чужие. Но уже не хулиганы — с умом лезут.

— С умом — это сиди в своём городе и умничай, — резко отрезал Артём. — Лес — не театр.

Инна понюхала губку осторожно — и отдёрнула: сладость била в глаза, как духи в маршрутке.

— Химия, — сказала. — И кровь. Старая. Смешанная.

— Видать, поливают, — поморщился Кирилл. — Чтобы тянуть. Гадость.

Они упаковали находку в мешок, как улики; Артём метил карту: «ещё одна точка». Инна стояла рядом и чувствовала, как в ней собирается тугая пружина — не страх, действие. Не дать воткнуть иглу в этот лес. Не дать проколоть, как подушку.

— Ты снова щуришься, — заметил Данила. — Как тигр перед прыжком. Давай без прыжков пока. Мы — рядом.

— Я знаю, — спокойно ответила она. — Я не прыгаю. Я — стою.

— Иногда стоять труднее, — согласился Артём. — Пошли.

---

Дом встретил их сухим теплом и запахом пыли, которую солнце подняло с подоконника. Инна на ходу замесила пшённую кашу с тыквой — сладко, густо; Артём ругался на гвозди, не ругая, Данила пытался починить дверную ручку и одновременно рассказывать историю, как Матвей в юности решил «умом обойти кота», а кот обошёл Матвея по забору.

— Ты вечно делаешь два дела сразу, — заметила Инна, вынимая из печи чугунок. — А потом дела обижаются.

— Дела пусть обижаются, — примирительно сказал он. — Я — нет.

— И не надо, — вмешался Артём. — У нас и так достаточно тех, кто обижается за двоих.

— Кто, например? — невинно поинтересовалась Инна.

— Лада, — честно ответил Данила, не отводя взгляда. — Она — хорошая. Только не любит, когда меняют расстановку стульев в её доме.

— А я что? — Инна пожала плечами. — Я — не стул.

— И не ковёр, — подтвердил Артём. — Ковёр пыль собирает. Ты — выметаешь.

Она внезапно рассмеялась — так смешно легли их слова. И смех снял напряжение так, как щепотка соли снимает приторность каши.

К вечеру небо перепрошилось тучами. Ветер вывернул краешек занавески и положил на стол новый запах — острый, апельсиново-химический. Инна подняла голову.

— Чувствуешь? — спросила тихо.

— Йод, — коротко ответил Артём. — И… лак? Больничный дух.

Они одновременно вышли на крыльцо. На калитке висела лоскутная ленточка — красная, синтетическая, завязанная тугим узлом. От неё пахло тем самым — аптекой и клиникой, где пол моют до скрипа. На верхней перекладине штакетника кто-то мелко процарапал ножом: «Смотри за дверью».

— Вежливые, — заметил Данила, у которого голос от холода стал ниже. — Напоминают, что у нас есть двери.

— Симка бы сказала «романтично», — пробормотала Инна и сама себя одёрнула: нет в этом никакой романтики. Это — отметина. Метка. «Мы знаем ваш дом».

— Снимать осторожно, — приказал Артём. — Ножом не резать — руками. Снимать — наружу. — Он осторожно стянул ленту, как занозу, заворачивая в тряпичный мешочек. — Выбрасывать не здесь. У Алёны сожжём. Смысла много? — Он посмотрел на Данилу.

— Достаточно, чтобы мы разговаривали ровно, — ответил тот. — И чтобы дозоры шли парами.

Инна стояла между ними, и у неё было ощущение странной, но твёрдой опоры: два плеча, два дыхания, два разных тепла. Она вдруг ясно поняла: да, у Лады есть виды, у леса — свои законы, у чужих — наглость. Но у неё — дом. И дом — это не стены. Это — люди, запахи, хлеб, огонь. И — её собственная тропа под кожей.

— Я… — начала она и не договорила.

Потому что с другой стороны калитки что-то тихо скользнуло, как тень, и легло на перекладину. Чётко, глубоко, уверенно — четыре полосы. Свежие. Не человеческий ноготь — коготь, тяжёлый, с весом. Полосы прошли поверх царапины ножа, как подпись поверх зачёркнутого имени.

Инна не дышала. Данила тоже. Артём выдохнул медленно, будто поднимает на плечи бревно.

— Принято, — сказал он тёмной улице. — Услышали.

Тишина ответила тем же — принятием. Где-то левее шевельнулась тень, и в этом шевелении был вес крупного тела. Пахнуло тёплой шерстью, сырой землёй, хвойной смолой — горько и чисто. Потом — как вздох — всё исчезло.

— Он… — прошептала Инна, не то утверждая, не то спрашивая.

— Он, — подтвердил Данила. — Наш. — И глухо усмехнулся: — С такими соседями можно и пироги печь спокойнее.

— А можно и не дразнить Ладу, — заметил Артём. — Она ревнивая не к людям — к правилам.

— Пусть ревнует, — неожиданно твёрдо сказала Инна. — Я ничего у неё не забираю. Я — своё беру.

Артём посмотрел на неё серьезно и чуть кивнул: вот это — правильно.

---

Ладу Инна встретила ещё вечером — неслучайно. Та пришла сама, как тень от сосны.

— Видела, — сказала, даже не поздоровавшись, — твою ленточку. И полосы поверх. Браконьеры любят играть в письма, — губы Лады выгнулись в почти-улыбку, — но чтение им даётся хуже.

— Ты пришла сказать мне «не лезь»? — спокойно уточнила Инна.

— Я пришла понять, куда ты лезешь, — честно ответила Лада и шагнула в лунную полоску. Свет ухнул ей в глаза, и на секунду Инна увидела, как у Лады расширился зрачок, вытянулся тонкой щелью, а по скулам будто пробежала рябь — под кожей что-то шевельнулось, как трава на ветру. Клыки точнули белым, совсем чуть-чуть, как отблеск ножа в воде. — Чтобы, если что, догнать.

Инна поймала себя на том, что вместо страха чувствует… интерес. И ещё — злость, правильную, вытрезвляющую.

— Я лезу домой, — сказала она. — У кого кухня — у того и дом. — И улыбнулась, без вызова: — Приходи завтра на щи. С крапивой. Они «от ревности» полезны.

У Лады дрогнули уголки губ — то ли улыбка, то ли оскал смягчился.

— Приду, — сказала она. И добавила уже очень серьёзно: — Идёшь ты правильно. Только не беги. Бегущих — гонят.

— Я уже слышала это, — кивнула Инна. — И всё равно учусь идти быстро. Но — идти.

Лада развернулась и ушла, не оставив на дорожке ни одного звука. Инна смотрела ей вслед и думала, что слово «соперница» — слишком огрублённое. Это — не про мужчин. Это — про право дышать в одном лесу, не мешая друг другу.