Воспитатель ссутулился, словно из него разом выпустили весь воздух. Против голода мораль не котировалась — аргумент был слишком весомым.

— Второе. Девочки. С ними сложнее, на улицу их выпускать нельзя. Значит, организуем производство внутри. Шить будут. Кажись, швейные машинки были?

— Были… — пробормотал воспитатель, протирая пенсне краем халата. — Два старых «Зингера» и один «Науман». И пяльцы для вышивания имелись. Но они пылятся без дела, ими только на редких уроках рукоделия пользовались.

— Сдуем пыль, — кивнул я, уже видя перед глазами будущий цех. — Устроим артель. Не просто дырки на носках латать, а шить вещи на продажу. Белье, чепчики, перелицовка старья. Это живая копейка. Но есть еще один вопрос…

Воспитатель внимательным взором уставился на меня. Кажется, он начинал верить в эту затею. По крайней мере, слушал меня, не перебивая и не сомневаясь в возможностях подростка добыть эти гигантские средства.

— И тут, — продолжил я, — возникает вопрос квартирный. В здании свободные комнаты имеются? Не общие дортуары, где вечный гвалт, а нормальные помещения? Сухие, теплые и, главное, с замками.

Воспитатель задумался, нервно теребя пенсне.

— Ну… Есть комнаты экономок в мезонине. Там раньше кастелянша жила и старшая надзирательница. Сейчас пустуют. Мебель там казенная, печь своя… А вам они к чему?

— Понадобятся две такие комнаты. Рядом. Одна — под жилье, вторая — под мастерскую.

— Под жилье? Для кого? — в голосе воспитателя прорезалась настороженность.

— Для начальника производства, — веско припечатал я. — Пришлю к вам одну особу. Зовут Варвара. Белошвейка, может из мешковины бальное платье соорудить. Тоже, кстати, из приютских. Она ваших девиц научит иголку держать так, чтобы это приносило золото, а не мозоли. Будет и управляющей, и мастерицей в одном флаконе. Жить будет там же, под вашим присмотром.

Владимир Феофилактович даже привстал от возмущения. Старые устои в нем взбунтовались куда сильнее, чем страх перед голодной смертью.

— Посторонняя девица? В казенном заведении? Жить⁈ Без утверждения Совета, без документов, без разрешения попечительницы? Это… это невозможно! Это скандал, Сеня!

— Совета больше нет! — рявкнул я, сопровождая слова ударом ладони по столу. Остывший чай в чашке протестующе звякнул. — Есть вы, есть я и шестьдесят голодных ртов, которые завтра начнут выть в унисон. Варвара — мой человек, и я ей доверяю. Она приструнит девиц и выжмет из этих швейных машинок золото.

Переведя дыхание и позволив металлу в голосе зазвучать отчетливее, пришлось добавить:

— Если вы против — милости прошу, варите кашу самостоятельно. И ищите двести рублей в месяц по подворотням тоже сами. Я предложил решение. Либо мы играем по моим правилам, либо я умываю руки, а вы… Выбирайте.

В тесной мансарде воцарилась такая тишина, что было слышно, как туман царапает оконное стекло. Спица, забившийся в угол серой мышкой, смотрел на меня во все глаза. Видимо, в этом уверенном тиране он с трудом узнавал своего прежнего приятеля.

Владимир Феофилактович медленно, словно под грузом невидимых камней, опустился в кресло. Старый мир окончательно превратился в труху, а в новом бал правила не буква Устава, а голая, циничная целесообразность.

— Бог с вами… — прошептал он наконец, сдаваясь. — Пусть приезжает ваша Варвара. Ключи… ключи я подготовлю. Лишь бы дети выжили.

Взгляд его, влажный и подслеповатый, вдруг остановился на мне с выражением, до боли похожим на… благоговение.

— Вы, юноша… удивительный человек. Если у вас действительно получится нас спасти — вам памятник нужно в граните высечь. Прямо здесь, во дворе приюта.

— Высечь меня и так желающих пол-Петербурга, Владимир Феофилактович. — Кривая усмешка сама собой тронула мои губы. — Так что обойдемся без гранита. Главное, чтобы на каторгу не оформили раньше, чем мы отобьемся.

Короткий кивок в сторону Спицы послужил сигналом к выходу.

— Уходим.

У самой двери пришлось обернуться

— Ключи от приюта приготовьте к завтрашнему утру. И не вешайте нос, учитель. Мы еще повоюем…

Мы вышли на темную лестницу. Дело было сделано. План намечен, кадры расставлены. Осталось самое «простое» — найти стартовый капитал, чтобы запустить эту ржавую машину спасения. И кажется, я уже знал, с кого мы начнем сбор «добровольных пожертвований».

Мы вышли из парадного на холодный, пронизывающий ветер. После душной мансарды воздух казался ледяным, но он отлично прочищал мозги.

Спица семенил рядом, то и дело бросая на меня испуганно-восторженные взгляды. Он все еще не мог совместить в голове того Сеню, с которым они вместе воровали яблоки в саду, и человека, который только что заставил старого учителя плясать под свою дудку.

— Сеня, ты… ты как будто другой стал, — наконец выдавил он. — Я думал, он нас взашей выгонит, как только услышит. А ты с ним… как генерал. Жестко так, но он слушал!

— Жизнь заставит — не так раскорячишься, — буркнул я, поднимая воротник. — Запомни, Спица, на будущее: интеллигенты типа вот этого вот типуса любят силу. Они ее боятся, но тянутся к ней. Особенно если эта сила вежливая, ноги вытирает перед входом, но при этом четко дает понять: если дверь не откроют, она ее вынесет вместе с косяком.

Мы остановились под газовым фонарем. Я повернул Спицу к свету, разглядывая его щеку. Масло подсохло, но ожог все еще выглядел жутко — багровое клеймо рабства на бледной коже.

Ярость, кипевшая во мне, никуда не делась. Просто теперь она перестала быть горячей лавой и превратилась в холодный, отточенный клинок.

— Ну, давай выкладывай, разведчик, — потребовал я. — Мне нужен полный расклад по твоей «каторге». Адрес?

— Невский, 73, — отозвался Спица, морщась от боли. — Дом купца Елисеева, первый этаж. Место проходное, самое то.

— Товар?

— Галантерея. Перчатки лайковые, кружева брабантские, ленты, корсеты, веера… Все заграничное, дорогое. Дамы туда валом валят.

— И сколько твоя Амалия имеет с этого «вала»? — прищурился я. — Хозяева бедствуют или жируют?

— Скажешь тоже — бедствуют! — фыркнул Спица. — Я как-то слышал, она подруге хвасталась… В хороший месяц, в сезон, тысяч пять-шесть выручки делают. Они за последние три года два каменных доходных дома купили, на Васильевском и на Охте. Жируют, Сеня, еще как жируют. Карету свою держат, во как!

Пять тысяч в месяц. Оборот огромный! Выходило, что чистой прибыли там не менее тысячи. Какие-то лавочники, «немец-перец-колбаса»!

Кривая усмешка тронула губы. Люди, ворочающие такими суммами, прижгли ему лицо утюгом за испорченный кусок тряпки ценой в жалкий рубль. Жадность фраера сгубила — это не просто поговорка, а фундаментальный закон вселенной.

Взгляд невольно потянулся в сторону Невского проспекта. Там кипела жизнь, звенели офицерские шпоры и мелодично шелестели крупные купюры.

— Слушай, Спица, — задумчиво произнес я, не отрываясь от созерцания огней. — А витрина у них в лавке какая? Обычные окна или что-то посолиднее?

— Обижаешь, — перебил он, шмыгнув носом. — Там аквариум во всю стену. Огромное стекло, цельное, без всяких переплетов. Я его каждое утро мою и трясусь при этом, как осиновый лист.

— С чего бы такая дрожь?

— Так Амалия Готлибовна строго-настрого наказала: дышать на него через раз. Говорит, стекло это из самой Франции выписывали, по спецзаказу на пароходе везли. Стоит оно, по ее словам, тысячу рублей, не меньше. «Разобьешь, — говорит, — в долговую тюрьму на всю жизнь упеку».

— Тысячу, значит… Из самой Франции… — Эта цифра приятно перекатывалась на языке, оставляя сладковатый привкус.

Пазл наконец сложился. Вот она — ахиллесова пята заносчивых буржуа. Они вложились в престиж. В хрупкий, неоправданно дорогой и блестящий символ успеха, который отделяет их теплый мир роскоши от холодной, грязной булыжной мостовой.

— Знаешь, в чем прелесть Невского, Спица? — тихо спросил я, поворачиваясь к другу. — Там сплошное стекло. Куда ни плюнь.