— Сколько? — спросил я, чувствуя, как внутри нарастает холодок. — Давайте по минимуму, Владимир Феофилактович. Чтоб ноги не протянули. Без рябчиков и ананасов в шампанском. Реальный прожиточный минимум, за которым кладбище.

Воспитатель вздохнул, поправил на носу треснувшее пенсне и придвинул к себе чистый лист бумаги. Послюнявив грифель химического карандаша, он начал чертить колонки.

— Что ж, давайте считать, Сеня. Арифметика — наука жестокая, она иллюзий не терпит.

Сунув руку в карман и нащупав тугой комок из двадцати шести рублей, я невольно сжал свой общак. Сейчас же, глядя на пляшущий кончик карандаша, приходилось признать: я нищий.

— Итак, — начал учитель, и его голос приобрел сухие лекторские нотки. — Едоков у нас — шестьдесят воспитанников. Плюс я, плюс Ипатыч, плюс Анна Петровна из женского отделения, ей тоже идти некуда. Итого, скажем, шестьдесят три души, но для верности увеличим.

Карандаш вывел цифру «66». Она выглядела как два крючка, на которых нас всех собирались подвесить.

— Статья первая. Продовольствие, — продолжал он. — Утром — чай или сбитень, кусок хлеба. Обед — щи и каша. Ужин — остатки каши и хлеб. Это чтобы не начались цинга и голодные обмороки. Хлеб… — Он быстро чертил столбики цифр. — Растущему организму нужен фунт в день. Это четыреста граммов. Если печь самим, покупая ржаную муку мешками, фунт обойдется нам в копейку.

— Копейка в день? — переспросил я с робкой надеждой. — Звучит не страшно.

— На одного — не страшно, — грустно улыбнулся учитель. — А на шестьдесят шесть? Это шестьдесят шесть копеек в день. И это только на хлеб.

— Ну что ж, пишите! — мрачно распорядился я, чувствуя, как тает уверенность.

— Теперь приварок. Щи пустые варить нельзя — желудки испортим. Нужна крупа, пшено или греча-продел, капуста, масло постное — конопляное или подсолнечное. Сало хотя бы иногда. Лук, морковь. По самым скромным ценам Сенного рынка — это еще копейки четыре на душу в день.

— Итого, — подвел он черту, — пять копеек на человека в сутки. Умножаем на шестьдесят шесть…

Карандаш противно скрипнул.

— Три рубля тридцать копеек. В день.

Тяжело сглотнув, я мысленно повторил цифру. Три тридцать. Каждый божий день.

— Умножаем на тридцать дней в месяце… — Воспитатель вывел жирную цифру и обвел ее в кружок. — Девяносто девять рублей. Округлим до ста.

Сто рублей.

Разжав пальцы и выпустив бесполезный теперь «капитал», я понял всю глубину пропасти.

— И это только еда, Сеня, — безжалостно продолжал воспитатель. — Зима на носу. Дом у нас каменный, стылый.

— Дрова, — произнес я, уже понимая масштаб беды.

— Именно. Чтобы дети не слегли с чахоткой или воспалением легких, топить надо минимум три печи. Постоянно. Воз дров сейчас стоит дорого. На наш объем нужно не меньше пятнадцати рублей в месяц. И это если экономить каждую щепку.

— Уголь и дрова попробую добыть, — мрачно вставил я, лихорадочно соображая. — Есть у меня человечек на складе. Будем… списывать. Но доставка все равно денег стоит.

— Хорошо, пишем десять рублей. Керосин, свечи. Темнеет рано. Уроки учить, одежду чинить в темноте нельзя. Еще пять-семь рублей.

— Итого семнадцать, — подытожил я. — Дальше.

— Жалованье. — Воспитатель поднял на меня глаза, полные усталого сочувствия. — Бесплатно, Сеня, работают только святые, а их в нашем квартале дефицит.

— Ипатыч и Анна Петровна? — уточнил я.

— Ипатычу — десять рублей. Это по-божески, за охрану и топку печей. Анне Петровне — тоже десять. Она за девочками смотрит,стирает. Мне… — Он на мгновение запнулся. — Мне ничего не надо. Довольно будет угла и еды. Но нужны еще хотя бы два человека. Дядька на ворота, чтоб не лазили, и дворник — снег грести. Да и поварихам надо положить, хоть по рублю, на мыло и ленты. Иначе либо сбегут, либо начнут продукты из котла брать.

Быстро прикинув что-то в уме, Владимир Феофилактович вывел новую графу.

— Расход на людей — сорок пять рублей. И последнее: хозяйственные нужды. Мыло — обязательно, иначе вши заедят, а там и тиф пойдет. Нитки, иголки, лекарства… Починка обуви, опять же, сапоги у ребят каши просят.

На бумаге появилась еще одна цифра. В комнате повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем ходиков, методично отсчитывающих секунды до общей катастрофы.

— Подбиваем, — раздался мой глухой, едва узнаваемый голос.

Владимир Феофилактович сложил столбик.

— Сто рублей — еда. Семнадцать — тепло и свет. Сорок пять — люди. Двадцать — хозяйство.

Написав итоговую сумму, воспитатель посмотрел поверх пенсне.

— Сто восемьдесят два рубля! И это, голубчик, по самому краю пропасти, — тихо и веско произнес он. — Реально нужно двести двадцать — двести пятьдесят. Ежемесячно.

Взгляд мой уперся в листок бумаги. Двести пятьдесят рублей в месяц. Три тысячи в год. Это были не просто большие деньги — это дикие деньжищи, недостижимые для обитателя дна. Для сравнения: зарплата квалифицированного мастера на Путиловском — тридцатка. Тот же Владимир Феофилактович получал двадцать три рубля в месяц!

Чем больше я над этим думал, тем сильнее мне начинало приходить горькое осознание собственной ничтожности перед этой цифрой. Кто такой Сеня против этой махины? Мелкий щипач с амбициями, в кармане у которого лишь мелочь на папиросы да полмешка краденого свинца. Масштаб проблемы придавил бетонной плитой.

— М-да… — вырвалось у меня вместе с тяжелым выдохом. — Веселая арифметика.

— Я же говорил, Сеня. — Владимир Феофилактович отложил карандаш. — Это неподъемно. Частная благотворительность умерла, а казна денег не дает. Тупик.

Не в силах справиться с возбуждением, я вскочил и прошелся по тесной мансарде: три шага туда, три обратно.

Тупик? Нет, тупиков не бывает. Чтобы тянуть такую махину, мелкий криминал не годился. Тут требовался системный подход. Рэкет. Масштабные аферы. Теневое производство.

Отныне роль простого вожака мелкой банды тесна. На горизонте замаячил образ Аль Капоне местного разлива. Либо эта империя будет построена, либо шестьдесят шесть детей пойдут на дно.

— Бумажку эту, — последовал кивок на смету, — сохраните.

— Вы… вы все еще хотите взяться? — изумился учитель, глядя на меня как на покойника, который вдруг начал давать советы по похоронам. — Но где вы возьмете такие средства? Это же безумие!

— Где возьму — там уже не будет. — Губы сами собой растянулись в кривой усмешке. — А безумие, Владимир Феофилактович, — это надеяться, что мороз проявит к детям милосердие. Чтобы спасти приют, нам придется крутиться, как вошь на гребешке. И сразу предупреждаю: подписываться на роль дойной коровы, пока наши сиротки протирают штаны на печи в ожидании манной каши, в мои планы не входит. Спасение утопающих — прежде всего дело рук самих утопающих, особенно если у этих рук еще не все пальцы отмерзли.

Воспитатель поднял растерянный взгляд, явно не успевая за ходом моих мыслей.

— Что вы имеете в виду?

— Переходим на военное положение и по возможности на полное самообеспечение, — отрезал я, чувствуя, как в голове выстраиваются ряды будущих «сотрудников». — Пора заканчивать с разведением иждивенцев. Каждый, кто способен удержать ложку, обязан отработать свой кусок хлеба.

Загибая пальцы, я начал отсчитывать пункты будущей стратегии выживания.

— Первое. Мальчишки. Те, кто помельче, лет до десяти-двенадцати. В городе работы — завались. Газеты орать на перекрестках, обувь чистить господам. А если совсем прижмет — пойдут на паперть. У них это органично получается.

— На… паперть? — Владимир Феофилактович побледнел, судорожно схватившись за борт засаленного халата. — Милостыню просить? Но это же позор! Воспитанники приюта самого князя Шаховского — и с протянутой рукой⁈

— Гордость в суп не положишь, — холодно осадил я его. — У церквей сейчас, пока холода не ударили, подают жирно. Сердобольных старушек в Питере больше, чем крыс в подвале. Лучше картинно побираться, чем по-настоящему пухнуть с голоду. Так что педагогику свою спрячьте в комод. До лучших времен.