Мы закричали, предупреждая Мердока об опасности, ведь даже такой мерзавец не заслуживал столь ужасной кончины. Ростовщик в страхе выбежал из дома, очевидно почувствовав, как дрожит земля, и на мгновение его словно парализовало от ужаса: в этот самый момент его дом начал проваливаться под землю – медленно и бесшумно. И все же открывавшаяся нашему взору безмолвная картина неотвратимого разрушения была кошмарнее любого землетрясения или урагана.

Ветер окончательно стих, свет утра заливал склоны холма, и мы отчетливо видели происходящее. До нашего слуха доносился грохот волн, разбивавшихся о скалы внизу, и отдаленный рев прибрежных бурунов. Но весь этот шум перекрывал другой звук, коего я никогда не слышал прежде и, даст бог, больше никогда не услышу. Он напоминал тихое протяжное бульканье, сопровождаемое зловещим шипением, словно на болоте вдруг заработал огромный насос.

Затем поверхность болота начала корчиться в судорогах, как если бы огромное чудовище, скрывавшееся в его глубинах, пыталось вырваться на свободу.

К этому времени дом Мердока почти полностью ушел под землю. Сам же он, забравшись на соломенную крышу, протягивал к нам руки в неистовой молитве. Какое-то время крыша за счет своей площади держалась на плаву, но потом и она начала медленно погружаться в смертоносную жижу вместе с ростовщиком.

Раздался оглушительный рев, и склон холма ниже того места, где мы стояли, будто взорвался. Мердок вскинул руки к небесам, и до нас донесся его душераздирающий крик, когда крыша вместе с ним в мгновение ока скрылась под толщей отвратительной гущи.

После этого корчи болота достигли своего апогея. С ревом и шумом тысяч водопадов трясина вдруг заходила ходуном, и образовавшиеся на ее поверхности омерзительного вида волны направились в сторону Змеиного перевала. С треском, напоминавшим раскаты грома, они снесли каменные колонны, окаймлявшие вход в перевал, и вздыбились на огромную высоту, но уже в следующее мгновение огромные массы ила, тины, болотной жижи, земли и обломков камней хлынули к морю через перевал.

Все еще крепко держась за руки, мы с Норой опустились на колени и принялись возносить сердечную благодарность Господу за то, что уберег нас от ужасной участи.

Поток грязи, проносившийся мимо, поначалу доставал до самой верхней точки нашего спасительного валуна, однако в считаные минуты его сила иссякла, и мы обнаружили, что стоим на вершине скалы, резко выступавшей над покатыми склонами глубокого ущелья, на месте которого еще совсем недавно простиралось болото. Надо было поискать более безопасное место на скалистой гряде, и мы осторожно спустились вниз. Склоны ущелья задрожали со зловещим грохотом, поскольку массы земли и камней разом лишились своей опоры, размытой потоком.

Небо над холмом становилось все светлее, наконец красный луч рассвета пробил брешь в густой пелене облаков, и его свет обрушился на мокрые камни, отражаясь от их блестящей поверхности. Мы увидели, как Дик и Джойс начали спускаться по противоположному склону ущелья, чтобы присоединиться к нам. Это вывело нас из оцепенения, и мы принялись кричать, чтобы они не подходили близко, и в отчаянии размахивать руками. Мы очень боялись, что какой-нибудь оползень или очередное излияние болота снесет их к морю. К тому же на дне ущелья вполне могли остаться опасные участки топи. Заметив нашу жестикуляцию, они остановились, а мы жестами дали понять, что подойдем к ним по верхней кромке ущелья, и осторожно двинулись по неровной каменистой поверхности. Дик и Джойс последовали нашему примеру, не спуская с нас глаз. Наше продвижение по труднопроходимым скалам оказалось медленным и опасным: постоянно приходилось то карабкаться вверх, то спускаться по зазубренным уступам, где пласты породы находили один на другой. Кроме того, мы так замерзли, что руки и ноги онемели и почти не сгибались.

Наконец мы миновали уступ, за которым начиналась тропа к полям утесов, и, свернув на восток, принялись взбираться вверх по холму. Оказавшись на приличном расстоянии от ущелья, мы теперь шли по относительно ровной поверхности и вдруг увидели, что ущелье заканчивалось глубокой расселиной, откуда вытекал поток воды, и что Дик и Джойс спешат к нам.

До этого момента мы с Норой не проронили ни слова: напряжение было слишком велико, чтобы говорить, но и без слов понимали мысли и намерения друг друга.

Джойс, подбежав к нам, заключил дочь в объятия и со слезами на глазах прижал к груди, осыпая поцелуями. Дик же крепко пожал мне руку. Потом и Джойс бросился ко мне, крепко обнял, благодаря меня за помощь Норе и Бога за чудесное спасение. Нора подошла к Дику и поцеловала его как родного брата.

Мы вместе быстрым шагом отправились домой. Ни разу еще поднявшееся на небо солнце не видело более счастливой компании. Мы действительно были счастливы, несмотря на пережитый ужас. Нора шла между мной и отцом, крепко держа нас за руки, в то время как Дик ухватил мою руку с другой стороны. Когда мы приблизились к дому, навстречу нам выбежала мисс Джойс, бледная и осунувшаяся от страха и переживаний, и тут же бросилась к Норе. Девушка распахнула ей объятия, и некоторое время они стояли, легонько покачиваясь из стороны в сторону. Потом мы все по очереди поцеловали тетушку Норы, и даже Дик, к ее огромному удивлению и смущению. Его поцелуй был последним, и она, наконец, взяла себя в руки, заметно оживилась и кокетливо поправила чепец.

Едва оказавшись вместе, мы заговорили все разом, снова и снова пересказывая события прошлой ночи: вспоминали об угрожавшей мне опасности и о том, как Нора спасла мне жизнь. Тут силы, наконец, оставили мою храбрую возлюбленную, она словно только сейчас в полной мере осознала весь ужас произошедшего с нами этой бесконечно долгой ночью. Ее губы внезапно побелели, и она непременно упала бы, не подхвати я ее вовремя под руки. Очаровательная головка Норы безвольно опустилась мне на плечо, но, даже лишившись чувств, она по-прежнему крепко сжимала мои пальцы.

Мы спешно понесли ее к дому, однако, прежде чем успели подняться на крыльцо, Нора пришла в себя и, взглянув на меня, спросила:

– Артур… он жив?

Я усадил любимую в старое кресло перед камином, взял ее заледеневшие руки в свои и поцеловал, заливаясь слезами, в тщетной надежде, что этого никто не заметит. Мисс Джойс, как и подобает истинной хозяйке, принялась хлопотать по дому, и вскоре в камине весело затрещали поленья, сонный чайник, висевший на цепочке над огнем, встрепенулся и засвистел, выпуская пар, а в наших руках волшебным образом оказались чашки с горячим пуншем, целительные свойства которого мы очень скоро смогли оценить.

Когда все мы немного согрелись, мисс Джойс отвела Нору в ее комнату, чтобы та смогла переодеться и привести себя в порядок, а мы отправились следом за Джойсом в его спальню, где тоже сменили грязную одежду на ту, что смогли найти у него в сундуке, и теперь на нас нельзя было смотреть без смеха.

Когда мы вернулись на кухню, мисс Джойс накрывала стол к завтраку. А потом к нам присоединилась Нора. Опрятная и подтянутая, она словно сошла с витрины магазина: в сером жакете и воскресной алой юбке, с аккуратно уложенными короной блестящими черными волосами. Лишь одна деталь ее облика болью отозвалась у меня в сердце – синеватый кровоподтек на нежной коже цвета слоновой кости на лбу, след от удара Мердока. Поймав мой взгляд, Нора опустила глаза. А когда я подошел и поцеловал ее, сказал, как больно мне видеть ее в таком состоянии, она посмотрела на меня и прошептала, чтобы не услышали остальные:

– Тсс! Он заплатил ужасную цену, несчастный. Так давай же простим и забудем!

Взяв руки любимой в свои, я принялся покрывать их поцелуями, в то время как остальные присутствующие лишь счастливо улыбались, глядя на нас. Нора попыталась отстраниться, залившись густым румянцем смущения, а потом со слезами на глазах пробормотала:

– Нет! Нет, Артур, дорогой, не надо! Я сделала для тебя то, что на моем месте сделал бы любой другой.

– Что ты, Нора! – возразил я. – Этим прекрасным храбрым рукам я обязан жизнью.