— В этом вы правы, как прав был Маркс, — Шелепин медленно провёл ладонью по полированной столешнице, будто проверяя её на отсутствие изъянов. — Но вы говорите о капитализме как о чудовище, которое пришло извне. Ошибка. Оно рождается внутри. Внутри каждого человека есть свой червячок, который нудит на ухо: «Своя рубаха ближе к телу».

Он замолчал, давая словам осесть. В кабинете было тихо, только едва слышно гудела вентиляция.

— Вы построили революцию. Это невероятно для одного человека. Да, конечно, вы были не один и мы помогали, как могли. Даже Светлану отпустили. Отпустили-отпустили, не смотрите так. Она теперь свободная женщина и не работает на СССР. Капитализм… — он сделал легкий, брезгливый жест, — это плесень. Она прорастает там, где есть пустота. Где у человека нет ничего, кроме его желудка и телевизора. Перед нами поставлена задача заполнить эту пустоту. Не лозунгами, а делом, смыслом. Красотой, в конце концов. Чтобы утром, глядя в окно, человек видел не просто дом напротив, а… произведение инженерного гения. И чувствовал себя не винтиком в системе, а соавтором.

Шелепин пристально посмотрел на меня.

— Сейчас американцы похожи на ребёнка, который сломал старую игрушку. Теперь им нужно собрать новую. И главная опасность не в том, что они захотят вернуть старую, — они её уже забыли. Опасность в том, что они, не зная как, могут начать лепить уродца. Из зависти. Из пошлости. Из того самого мелкого «я». И это будет страшнее любого сборища капиталистов. Потому что будет сделано с энтузиазмом неофитов. И с этим нужно будет очень серьёзно работать.

— Я думаю, что мы будем работать над этим вместе, — ответил я.

— Да, такие люди очень нужны не только СССР, но САСШ. Я рад, что познакомился с вами, а также рад, что вы на нашей стороне. Позвольте пожать вам руку, товарищ Жигулёв.

— Всегда рад работать на благо и процветание народа, — пожал я протянутую руку.

Рукопожатие оказалось твёрдым. Прямо-таки комсомольским.

Он откинулся в кресле, и тень от настольной лампы легла на его лицо резкой чертой:

— Вы говорили о космосе… Верно. Но чтобы строить корабли, нужны не только инженеры. Нужны мечтатели, которые будут смотреть на звёзды не как на месторождение полезных ископаемых, а как на… ну, скажем, на новую «Сикстинскую капеллу». Капитализм звёзд не видит. Он видит только ценник. Наша система, если мы сделаем её правильно, должна порождать именно таких мечтателей.

— Что ж, тогда вряд ли за этим дело встанет. Когда люди не станут задумываться о том, что будут есть на завтрак и обед, то у них появится свободное время для иных мыслей. И задача коммунизма как раз направить эти мысли на развитие, Александр Николаевич.

— Скажите, а вы собираетесь вернуться в СССР?

— Пока что ещё рано, Александр Николаевич. Позже, когда основная часть работы будет выполнена, я вернусь. Примете?

— Для вас границы СССР всегда открыты, — кивнул он в ответ.

В дверь тихо постучали. Вошёл секретарь с папкой.

— Товарищ Генеральный секретарь, касательно поручения… Кадр обнаружен. На заднем плане действительно есть… граффити. Только… Тут ещё один кадр. Это уже с места приземления «Аполлона 14».

— Это там, где Алан Шепард играл в гольф? — усмехнулся Шелепин.

— Да, в нашем научном центре сначала думали, что это такие плохие съёмки, но вот как вы сказали и мне сразу же вспомнился тот эпизод. Смотрите, тут похоже на…

Я знал, на что там похоже ночное небо. Когда Джеймс Бонд угонял «космический багги», то по моей просьбе было сделано небольшое хулиганство. Плотники поржали сначала над моей просьбой, но когда каждый обогатился на пятьсот баксов, то согласились выполнить просьбу странного чудака.

В итоге в фильме появилась на ночном небе надпись на русском. Если не присматриваться, то её и не видно. Однако, если знать, куда смотреть, то можно обнаружить. Такая маленькая мелкая мстя.

Правда, плотники не убрали эту надпись, и она же проявилась ещё в одном месте. На кадрах с места высадки американских космонавтов, в тот момент, когда Алан Шепард гордо взмахивает клюшкой для гольфа, на заднем фоне на русском языке виднелась смутно различимая надпись:

Джилл — пизда!

Когда я вернулся в СССР спустя тридцать лет, то со мной были два внука и три внучки. Светлана тоже поехала с нами. Мы прогулялись по Москве, проехались по Золотому кольцу. Посетили несколько разных городов. Запечатлели себя в разных позах и на разных памятных местах. На машине с антигравитационной подушкой дорога не чувствовалась вообще. Мы долетали до нужных точек за считанные часы.

С развитием технологий коммунистического общества наука шагнула далеко вперёд. Бувально перепрыгнула через пропасть, в которую заглядывало всё моё старое время.

Первое, что бросалось в глаза — никаких проводов. Нигде. Война с частной собственностью плавно переросла в войну с физическими ограничениями. Ещё при Шелепине приняли «Доктрину эфирной связи», и к 2010-му последний километр медного кабеля был сдан в утиль как музейный экспонат.

Энергия передавалась по воздуху, тихо и невидимо, как солнечный свет. Дома, машины, даже карманные гаджеты моих внуков питались из единой сети — «Вихрь-Токамак», сеть плазменных реакторов на замкнутых орбитах. Децентрализованная, вечная. Капитализм мог мечтать о беспроводной зарядке для телефона. Мы отменили само понятие «розетка».

Медицина… Тут я чувствовал себя динозавром. Помнил очереди в поликлиниках, бумажные карточки, запах карболки. Теперь же в каждом микрорайоне стоял «Кибер-Асклепий» — не больница, а скорее мини-парк с белыми коридорами. Диагностика занимала минуты. Биосканирование на квантовом уровне, нанодроны курсировали в крови по первому сигналу организма и чинили поломки по запросу операторов.

Мне, старику, провели процедуру «Оммаж» — мягкий обратный ход клеточных часов. Не бессмертие, нет. Шелепин называл это «гуманным долголетием». Смысл, говорил он, не в том, чтобы жить вечно, а в том, чтобы отведённое время прожить в полном здравии разума и тела. Сам он, к слову, уже отошёл от дел, но, говорят, пишет мемуары где-то на алтайской биостанции, наблюдая за экспериментом по развитию телепатии среди волков.

Ах да, телепатия! Её назвали «Конкордией». Принцип открыла группа нейролингвистов и физиков ещё в девяностых, изучая работу зеркальных нейронов в условиях коллективного творчества. Оказалось, при определённом внешнем резонансе и должной этической подготовке группа людей может формировать «единое смысловое поле». Не словами, а чистыми образами, идеями.

И да, это стали использовать не для шпионажа (как бы взвизгнули в моём старом ЦРУ!), а для решения сложнейших научных задач. Самые яркие прорывы в термояде и квантовой биологии родились именно в «Конкорд-сессиях». Капитализм бился над искусственным интеллектом. Мы мягко усилили естественный, направив его не на конкуренцию, а на кооперацию.

Но главное чудо ждало нас за городом. Мы поехали на бывшее ВДНХ, теперь — Парк Осуществлённых Утопий. Там, среди зелёных аллей, парили «Левитроны» — персональные летательные аппараты, похожие на прозрачные капли росы. То самое летательное средство для перемещения из «Гостьи из будущего». Внуки упросили прокатиться. И вот, плавно оторвавшись от земли, я смотрел вниз.

Москва лежала, как живой организм. Здания, увитые вертикальными садами, дышали. Мосты сияли самозатягивающимся биостеклом. А вдалеке, на месте бывших промзон, зеленели «Аграрные небоскрёбы» — многоярусные фермы, дающие урожай круглый год. Проблему голода решили не расширением полей, а уходом ввысь, освободив миллионы гектаров для лесов и парков.

И я подумал о Шелепине. Он говорил: «Мы будем строить отношения человека с миром». Вот оно. Наука перестала быть служанкой индустрии или войны. Она стала архитектором новой этики. Открытия перестали измеряться количеством прибыли. Они начали измеряться «коэффициентом гармонии» — тем, насколько они уменьшали страдание, увеличивали понимание, укрепляли связь между людьми и планетой.