Ван Мин Тао снова поднимает руку и со всей силы бьёт наглеца по второй щеке.

Ещё одна звонкая пощёчина.

— Вон отсюда, — цедит он сквозь зубы.

Хоу Ган хватается за другую щёку, лицо перекошено от боли и унижения.

— Да как вы смеете поднимать на меня руку⁈ — возмущается он, голос дрожит. — Ещё скажите, что я не прав!

— Немедленно выйди из моего магазина, — повторяет бизнесмен ледяным тоном.

— Я советую хорошо подумать, а не слишком ли высоко вы задрали нос⁈

Бизнесмен, не отвечая, подходит к столу и нажимает на красную кнопку экстренного вызова охраны. Раз будущий зять не может самостоятельно покинуть его кабинет по-хорошему — ему любезно помогут силой.

Через несколько секунд дверь распахивается. В кабинете материализовываются двое крупных охранников в чёрной форме.

Ван красноречиво кивает подбородком в сторону оторопевшего Хоу Гана.

Поняв всю ситуацию без единого слова, крепкие парни синхронно хватают сына налоговика под руки с двух сторон железной хваткой. Тот даже не успевает сопротивляться — ноги беспомощно болтаются в воздухе.

— Отпустите! Вы не имеете права!

Охранники невозмутимо выносят его из кабинета. Дверь за ними захлопывается.

Ван Мин Тао возвращается в кресло и несколько минут неподвижно сидит, наслаждаясь тишиной.

Наконец он берёт телефон с края стола. Листает контакты и найдя нужный номер нажимает на вызов.

— Слушаю? — раздаётся в трубке низкий голос главного налоговика Пекина.

— Хоу Усянь, я понимаю, что вы занятой человек, но очень прошу найти время и подъехать в мясной магазин. Нужно кое-что обсудить. Это касается наших детей и их будущего.

Пауза на том конце линии. Слышно, как собеседник на другой конце линии тяжело вздыхает:

— Ну и задачку вы мне ставите, сватушка, — в его голосе звучит смесь иронии и лёгкого раздражения. — Хорошо, постараюсь выбраться. Начальнику налоговой службы всего Пекина, конечно же, больше нечего делать.

Сарказм очевиден.

— Я прекрасно отдаю себе отчёт в том, кому именно я сейчас звоню и кем вы являетесь в иерархии нашего города. Но также я отдаю себе отчёт, кем являюсь сам. Поверьте мне на слово, я не стал бы беспокоить ради пустого развлечения или мелких бытовых дрязг. Это действительно серьёзно.

Ещё одна пауза. Более долгая.

— Понял, выезжаю, — коротко отвечает Хоу Усянь. Сарказм исчезает из его голоса.

Через тридцать пять минут.

Ван Мин Тао всё ещё продолжает сидеть неподвижно в своём кожаном кресле, бездумно глядя в окно.

За стеклом загораются огни вечернего города — один за другим, создавая мерцающую картину.

Справиться с бурлящими внутри нервами оказывается на удивление сложно. Внутри него бушует буря противоречивых эмоций — злость, разочарование, стыд за чужого сына, беспокойство за собственную дочь. В таком состоянии любые его действия или слова сейчас могут оказаться неконструктивными, даже разрушительными.

В таком горячем, взвинченном состоянии нельзя выходить ни к рядовым работникам на склад, ни в торговый зал к покупателям, ни даже в бухгалтерию. Ещё не хватало сорваться на ком-нибудь и наговорить лишнего.

Сейчас единственное правильное решение — просто сидеть в четырёх стенах кабинета и ждать приезда Хоу Усяня. Дать себе время остыть.

Наконец дверь открывается и в кабинет без стука входит сват. В его глазах читается озабоченность.

Хоу старший подходит к письменному столу, и они с Ваном жмут друг другу руку.

— Так что произошло? — налоговик занимает стул напротив.

Бизнесмен молча открывает ноутбук, включает запись на самом пикантном месте и поворачивает его к собеседнику.

Хоу Усянь смотрит несколько секунд на экран.

Челюсть налоговика отвисает, глаза расширяются от шока, лицо бледнеет.

Ся Юйци формально не является кровной родственницей его сына, но то, что сейчас происходит на экране, совершенно не вписывается ни в какие разумные рамки так называемых «родственных» отношений. Это откровенная измена будущей жене накануне свадьбы.

Налоговик открывает рот, пытается что-то сказать, но, не найдя подходящих слов, чтобы прокомментировать происходящее, закрывает.

Комментарии в этой ситуации и не требуются. Всё предельно ясно двум сторонам.

Ван Мин Тао разворачивает ноутбук обратно к себе. Останавливает первую запись и запускает другую.

В тишине кабинета раздаётся голос сына налоговика — громкий, самоуверенный, наглый:

— … любой на моём месте поступил бы так же! Доходы моей семьи позволяют мне содержать и троих, и пятерых детей от разных женщин!

Налоговик напряжённо вслушивается в запись разговора. С каждым словом сына его лицо становится всё мрачнее. Ещё никогда Хоу Ган не позволял себе настолько нахально и высокомерно разговаривать с будущим тестем.

На записи раздаётся характерный звук пощёчины.

— Прошу прощения, не сдержал эмоционального негатива в тот момент, — спокойно комментирует звук удара бизнесмен.

— Я так понимаю, вы не объяснили ему причину своей злости? — уточняет Хоу Усянь хрипловатым голосом. — И не показали ему эту запись из лаборатории?

На видео продолжает звучать голос его сына:

— … на вашей семье теперь стигма! Вы как прокажённые…

— Причина моей реакции ему указана не была, — подтверждает Ван. — Потому что если вы своего родного сына не воспитали должным образом, то я уж тем более не смогу этого сделать. Простите, что даю такую жёсткую оценку тому, что формально меня не касается. Это ваш ребёнок и ваша семья. Вы с ним можете делать всё, что считаете нужным и правильным. У нас могут быть совершенно разные взгляды на жизнь, воспитание, мораль. Но я отец невесты и формально имею право на защитные действия в интересах дочери.

— К вашим действиям претензий не имею. Сын получил то, что заслужил.

— Не было никакого смысла тратить время на разговоры. Мои слова и наставления для него не имеют никакого веса — что он сам и продемонстрировал, когда открыто назвал меня и мою семью низшим сортом общества. Вы всё слышали, — кивок в сторону ноутбука. — По его оценке, шанс выкарабкаться у меня из текущих проблем крайне небольшой.

Хоу Усянь поднимается со стула и низко кланяется Ван Мин Тао:

— Я приношу глубочайшие извинения за недостойное и позорное поведение своего сына, — произносит он, не поднимая головы. — Вы абсолютно правы, воспитал непонятно кого. Хочу, чтобы вы знали — я полностью дистанцируюсь от всех оценок и заявлений сына. Лично я считаю, что вы и без моей помощи демонстрируете чудесный пилотаж. И всё будет хорошо с вашими проектами в долгосрочной перспективе.

Хоу Усянь поднимает голову и искренне добавляет:

— Мой сын — дурак и избалованный идиот, у которого булки росли на деревьях с самого детства. Он цену юаню не знает и не осознаёт, какой задел и фундамент вы подготовили для будущих внуков. Если бы я мог, я бы с огромным удовольствием занял его место и был бы вам безмерно благодарен за абсолютно всё, что вы делаете для нашей объединённой семьи. Беззаветно, самоотверженно, без какого-либо корыстного интереса.

Ван Мин Тao кивает, принимая извинения.

— Хорошо, что вы меня понимаете, — говорит он устало. — Конечно, мне неприятно показывать вам всё это прямо сейчас, накануне свадьбы. Мы же только-только оправились после недавнего скандала с той беременной девицей.

— Знали бы вы, как мне за него стыдно. Я ни о чём не знал! — налоговик неожиданно переходит на личное. — Радует только одно — ваша дочь девочка с зубами. Ей палец в рот сунуть — можно без руки остаться. Она за словом в карман не полезет и прямо в нос прорядит. Я вижу собственными глазами, как мой сын из позиции альфы при ней моментально превращается в непонятно кого. Она ему точно не одну кастрюлю на голову наденет. Характер железный.

— И я так думаю, — соглашается бизнесмен. — Да, какие-то моменты в их отношениях мне не нравятся, это правда. Но прожить жизнь вместо наших детей, сделать выбор за них я не могу и не имею права. Спасибо, что приехали. Я вас позвал сюда именно затем, чтобы у меня наконец нервы встали на своё место. Поделился с вами и стало легче, — слабо улыбается. — Теперь это ваша головная боль, а не моя.