Когда-то здесь был вход в подземный арсенал или каземат. Теперь сюда провели электрический кабель и поставили дверь — обычную, филёнчатую, белую. Смотрелась она до смешного нелепо на фоне грубо тёсанного камня.

Я постучал, услышал из-за двери тихое «войдите». Тогда я толкнул дверь.

Первое, что ударило в нос — не запах. Отсутствие запаха. После двора, густо пропахшего пылью, махоркой, дизельным выхлопом от генераторов и прелой соломой, здесь пахло… ничем. Сухим камнем, вымороженным за десятки, если не сотни зим подземельем, и едва уловимым, чуждым этому месту ароматом — не то дорогого табака, не то старой, хорошей кожи от переплётов книг.

Комната была небольшой, вытянутой, будто склеенной из двух келей. Сводчатый потолок, сложенный из тёмного, почти чёрного кирпича, давил сверху, заставляя невольно пригнуться. Стены — те же камни крепости, грубые, неровные, но их не пытались штукатурить или украшать. Они просто были.

На стенах и у них я заметил только четыре вещи: подробнейшая, испещрённая значками оперативная карта зоны ответственности мангруппы, освещавшая её лампа с зелёным абажуром. Рядом — стальной стеллаж, полный папок, книг и коробок с документами. У дальней стены — древний лакированный и очень громоздкий деревянный комод.

На остальных не было ничего. Абсолютно ничего. Лишь голая, побелённая известью кладка, на которую падала тень от массивного стола. Эта пустота была настолько нарочитой, что почти резала глаза.

Сам стол стоял посередине. Старый, тяжёлый, канцелярский, явно дореволюционных кровей. Его тёмное дерево было закатано в стекло, а под стеклом, вместо ковровой дорожки, лежала… ещё одна карта. Топографическая, масштабом покрупнее.

На столе царил идеальный, мёртвый порядок. Полевой телефон, радиостанция, три стальных пенала для карандашей, стопка подшивок, углы которых совпадали с углом столешницы с точностью до миллиметра — вот и все убранство. Ни одной лишней бумажки. Ни одной пылинки.

За столом, спиной к комоду, так что его лицо оставалось в тени от света настольной лампы, сидел майор Гросс. Он не смотрел на меня. Вместо этого изучал какую-то бумагу. Его длинные, бледные пальцы медленно перебирали лист. Звук шершавой бумаги был единственным в этой тишине.

— Товарищ майор, — отрапортовал я, — старший сержант Селихов по вашему приказанию прибыл.

— Очень хорошо, — суховатым, словно книжные страницы, голосом сказал Гросс. — Присаживайтесь.

При этом он не оторвался от просматривания бумаг. Не указал места, которое мне следовало занять. Я сам нащупал взглядом табурет, педантично приставленный к его столу. Приблизился, отодвинул его и уселся.

Только тогда майор Гросс поднял на меня взгляд своих серых глаз. Поднял так, будто скрип ножек о каменный пол стал для него сигналом.

— Ну, здравствуйте, товарищ Селихов, — проговорил Гросс, сплетя длинные пальцы у подбородка и подавшись немного вперед.

У него было узкое и вытянутое лицо, высокий лоб с залысинами, прямой, длинноватый нос и маленькие проницательные глаза. На темных, коротко и очень аккуратно стриженных волосах поблескивали ниточки седины.

— Наслышан о вас. Весьма наслышан, — проговорил он. — А потому рад познакомиться лично.

— Взаимно, товарищ майор, — мой голос прозвучал столь же сухо, сколь и гроссовский.

Майор это заметил. Заметил, потому что на мгновение, меньше чем на секунду, замер без какого-либо движения.

— Скажите, товарищ старший сержант, — начал Гросс и задал совершенно внезапный для меня вопрос. Внезапный, но не заставший врасплох: — о чем вы думаете, когда видите эти стены?

Гросс скрипнул стулом и повернулся, уставившись на пустую, шероховатую кладку.

«Он меня проверяет, — подумал я, — проверяет, как я отреагирую. Проводит 'психологическую разведку». Ну что ж, раз уж товарищ майор решил играть в подобные игры, я, пожалуй, несколько продлю ему «удовольствие».

— А что вы думаете, товарищ майор? — спросил я.

Судя по тому, что Гросс снова на миг застыл, этого вопроса он не ожидал.

— А почему вас интересует, что думаю я, товарищ старший сержант? Мой вопрос был совершенно конкретным. Конкретным и адресованным к вам.

— Я спрашиваю, товарищ майор, — продолжил я совершенно непринужденно, — потому что буду думать о них так, как вы скажете. Вы командир. Я — солдат.

Гросс вдруг улыбнулся, но улыбка его почти скрылась за сплетенными пальцами.

— Не играйте в эти игры, Селихов, — он откинулся на стуле. — Айвадж, Катта-Дуван, Хазар-Мерд. Захват колонны противника. При выполнении всех этих боевых задач вы проявили себя как сержант, который умеет действовать самостоятельно и принимать тяжелые решения. И теперь вы говорите, что станете думать об этих стенах ровно так, как я вам прикажу?

Он уставился на меня. Едва заметно прищурился.

— Не играйте со мной в игры, Селихов, — повторил Гросс.

— Товарищ майор, игру затеяли вы, — совершенно не смутившись от пристального взгляда Гросса, проговорил я. — А я лишь решил вас в этом поддержать.

Гросс хмыкнул.

— Переиначиваете чужие правила на свой лад. Да, я заметил подобный образ вашего поведения, когда просматривал рапорты и материалы по рейдам, в которых вы участвовали.

— И к каким выводам вы пришли?

Гросс молчал долго. Молчал, прикрыв рот расслабленной рукой.

— К тем, что о ценных кадрах стоит заботиться. А я, товарищ Селихов, вижу в вас ценного кадра.

Теперь уже молчал я. Молчал и пристально смотрел в глаза майору Гроссу.

— На второй заставе мангруппы, — продолжил Гросс, — в скором времени увольняется в запас старшина. Служить ему осталось каких-нибудь полгода. А значит, нужна ротация.

— А что вы хотите от меня? — спросил я, в общем-то понимая, к чему он клонит.

— Хочу? — Гросс вдруг взял чистый тетрадный лист из стопки таких же листов, аккуратно извлеченных из обложек. — Нет. Я настоятельно рекомендую. Рекомендую вам написать рапорт. Рапорт о том, Селихов, что вы изъявили желание поступить на курсы прапорщиков, в школу связи, город Алма-Ата.

— Рапорт о том, Селихов, — продолжал Гросс, — что вы изъявили желание поступить на курсы прапорщиков, в школу связи, город Алма-Ата.

Майор произнес эти слова, совершенно не пошевелившись. Казалось, даже его губы, прикрытые длинными, узкими кистями, не двигаются под ними.

Совместный свет настольной лампы, а также низко висящей над столом лампочки накаливания создавал на лице майора причудливую игру цвета и тени. Маленькие, глубоко посаженные глаза офицера казались двумя темными, бездонными дырочками, в которых есть лишь тени. И больше никаких эмоций.

Несомненно, Гросс знал обо мне немало. Сквозь сухие страницы отчетов, рапортов и докладных записок он создал тщательный личностный портрет старшего сержанта Александра Селихова. Мой портрет. Портрет, красками в котором были сухие сводки о моих делах, поступках и решениях.

А значит, портрет был тщательным, но поверхностным. Ведь в тех рапортах и отчетах не было ничего о моих мыслях. Моих целях и том, кем я был на самом деле.

Гросс видел перед собой умелого, отчаянного и храброго бойца — парня девятнадцати лет. Простого старшего сержанта. Но видеть то, кем я был на самом деле, он не мог. А значит, у меня оставался козырь в этой интересной игре, которую затеял майор.

«А майор ли? — подумалось мне внезапно. — Майор ли инициатор подобного поворота?»

С одной стороны, Гросс несомненно понимал, что такой человек, как я, собирался связать свою жизнь с советской армией. Понимал и я, что звание и должность прапорщика открывают для меня новые возможности. Дают новые ресурсы. Но главное — ограниченную, но большую самостоятельность в действиях. Да и в принципе соответствует тому жизненному пути, что я видел для себя в этой новой, второй жизни.

Если бы не одно «но».

При других обстоятельствах я бы, скорее всего, не раздумывая согласился. Более того, в определенный момент, правда гораздо позже, в конце срока службы, я и сам собирался подать рапорт на курсы. Меня смущало другое: тон Гросса. Его «настоятельная рекомендация», произнесенная пусть и холодным, но приказным голосом офицера. Предложение, прозвучавшее как приказ, — вот что я услышал.