— Что, нет? — спросил я.

— Не могу понять, — нахмурился Кулябов, — то ли сигнал не проходит, то ли…

Несколько мгновений мне казалось, что радиотелефонист скажет: «То ли с той стороны некому отвечать». Казалось, ему и самому пришла в голову подобная мысль, потому что Куляба замялся. И всё же закончил иначе:

— То ли с той стороны просто никто не отвечает, — гнусаво проговорил он.

Пограничники мрачно переглянулись.

— Попробуй еще. Время пока есть, — проговорил я, сверяясь с часами.

— Есть. «Верба-1», на связь…

И следующая попытка Кулябова оказалась неудачной. Как и следующая за ней. И еще одна.

— Видать, горы сигнал не пропускают, — пробурчал Самсонов, вставая с корточек.

— Не, — Куляба отложил гарнитуру, — не отвечают. Они… — А нет… Есть сигнал!

— Дай-ка, — серьезно сказал я, забирая у Кулябы гарнитуру.

В эфире слышался слабый, постоянно перекрывающийся помехами голос. Мужской голос. Его бубнение ясно было слышно сквозь помехи статики.

Однако с каждым мгновением он становился всё четче и четче.

— … ышу вас, «Ветер-1», говорите. При…

— «Верба-1», — подхватил я, — повторите, как слышно? Повторите. Прием.

— «Ветер-1», — голос стал совсем четким, — это «Верба-1». Слышу вас нормально. Прием.

— «Верба-1», мы слышали стрелковый бой в горах. Доложите обстановку. Прием.

— Бой⁈ Был бой! У нас… И… Как слышно⁈

— «Верба-1», — нахмурился я, — дайте вашего главного. Повторяю: дайте вашего главного. Как слышно? Прием.

На том конце невнятно забубнели, и мне пришлось еще несколько раз повторить просьбу.

— «Ветер-1», — раздался вдруг злой, даже нервный голос Наливкина, — чего надо⁈ Своих проблем выше крыши. Вы еще тут.

— Вы б порадовались, — улыбнулся я, — что рядом подмога есть, «Верба-1», что вы там, в этих горах, не одни застряли.

Наливкин явно узнал мой голос, потому что его собственный немедленно помягчал. В нем появились привычные смешливые нотки:

— «Ветер-1»! Вот черти приставучие! Никуда от вас не денешься! Без мыла в… залезете… Прием.

— «Верба-1», доложите обстановку, — продолжил я. — Мы слышали стрелковый бой. Это вы там безобразничаете? Прием.

— Какой там? — Наливкин вдруг помрачнел. — Душманы… Засаду… Мы отбились… Но есть триста… Ждем… Заняли оборону… На точке эвакуации… Не требуется…

Слова Наливкина постоянно перемежались шипением и треском помех, терялись на канале связи.

— Сукины сыны знали, куда бить… — продолжал он. — Они… нашу группу… Мы потеряли ковбоя. Прием.

Я нахмурился.

— Не понял, повторите, «Верба-1». Прием.

— Мы потеряли ковбоя. Они… за ковбоем. Били целенаправленно и… Разделили… Потом захватили ковбоя. Повторяю: захватили… оя… Как слышно, прием?

— Вот значит как, — в мрачной задумчивости проговорил Муха, когда услышал мой доклад.

Мы спустились со склона примерно через десять минут после окончания сеанса связи. Все это время остальной взвод разведки с настороженностью, заняв оборону, ждал, какие же вести мы им принесем.

И, конечно, сильнее остальных насторожился именно Муха. Однако, глядя на мрачное, я бы даже сказал, темное лицо старшего лейтенанта, я сделал вывод, что он беспокоится отнюдь не о судьбе спецгруппы Наливкина. Не о том, попали ли они в засаду или нет. Даже не о том, придется ли ему принимать решение направлять к спецгруппе подкрепление. Беспокойство его было связано с кое-чем другим. И я прекрасно знал, с чем.

— Так точно, — проговорил я бесстрастно, — Стоуна у них отбили, но группа смогла выйти из окружения достаточно легко. Наливкин докладывал, что отряд душманов был хоть и многочисленным, но плохо вооруженным. Ничего тяжелее автомата Калашникова у противника при себе не было.

— И сейчас они заняли оборону у точки эвакуации? — спросил Муха.

Не ответив, я только кивнул.

Муха задумчиво пнул толстую резину мощного колеса БТРа.

— Саша, — Муха выдохнул. Голос его прозвучал сколь настороженно, столь же и устало. — Можно тебя спросить кое о чем?

— Слушаю.

— Почему ты не прикончил этого Стоуна? М-м-м-м?

Повисший в рокоте двигателей бронемашины вопрос только подтвердил мои догадки.

— Я уже сбился со счета, сколько раз мне задавали этот вопрос, — ухмыльнулся я. — Может быть, даже ты задавал, командир. Да только я позабыл. Настолько часто это было.

— Крутишь, — покачал головой Муха. — Уходишь от ответа.

— У меня и в мыслях не было уходить.

Муха снова вздохнул.

— Я объясню, — проговорил старший лейтенант, а потом поправил кепи, глянул на меня. — После смерти Бычки ты бросаешь все и мчишься вслед за Стоуном. Когда вместо американца натыкаешься на потерявшуюся афганскую девчонку, пускаешься в погоню за американцем и второй раз. Признаться, я всегда считал, что ты делаешь это из мести. И очень, ну прямо очень удивился, когда ты притащил американца к нам живьем.

Муха извлек пачку сигарет из нагрудного кармана. Постукал тыльной дном пачки о тыльную сторону ладони, извлек выскочившую сигарету и положил ее в губы.

— Я же знаю, что ты первым поймал его, — сказал Муха, закуривая. — Все это знают. Так почему же не убил?

— Потому что американец был важнее живым, чем мертвым, командир. Так сложились обстоятельства.

— Угу… — Кивнул Муха и, казалось, снова задумался. Он думал долго. Заговорил только тогда, когда щелкнул бычком, отправив дымящийся окурок куда-то на обочину дороги, в камни. — Но выходит, что Наливкин с Орловым потеряли Стоуна. Американец сбежал под шумок. Сбежал в компании остальных пленных, которых вела спецгруппа. Просто взял и скрылся под шумок.

— Не думаю, Боря, что он скрылся под шумок.

— Почему же? — Муха сделал вид, что удивился. — Ведь обстоятельства подвернулись удачные. А может быть, и не обстоятельства. Может, это его душманские дружки пришли выручать американского товарища?

— Нет у него больше душманских дружков, — я отрицательно покачал головой. — Все, что были, погибли при штурме колонны. А для остальных, как мы смогли убедиться, он лишь лакомая добыча, которую можно дорого продать.

— Будь я американским ЦРУшником, господи прости, — поморщился Муха, — я бы очень. Ну очень не хотел бы попасть в руки нашим спецслужбам. И, думается мне, пошел бы на что угодно, чтобы этого избежать. Даже на союз с врагом. А ты знаешь, какая крыса этот Стоун. Чтобы спасти свою шкуру, он даже решился бок о бок с тобой отбиваться от людей того Халим-Бабы.

— Совершенно согласен, — покивал я.

Муха, немало удивленный моим ответом, недоверчиво приподнял бровь.

— Правда, что ли?

— Правда. Согласен, что Стоун — крыса. Он хочет лишь выжить. И все. А потому знает — в руках наших спецслужб у него есть шанс. И именно потому, что он полезен. А для них, — я указал куда-то в горы, — для тех, кто пытается организовать «Пересмешник», его полезность он исчерпал, когда пещеры с оружием взорвались. Теперь Стоун превратился в проблему.

Муха нахмурился.

— Думаешь, он не сбежал? Думаешь, его захватили силой?

— Уверен.

Муха сжал губы так, что даже при плохом свете я заметил, как они побелели. При этом взгляд Мухи сделался еще более подозрительным.

— Не уверен, что спецгруппа станет его возвращать, — сказал он. — КГБ набрало много материалов. В том числе и показания самого Стоуна. Рисковать этим они не будут. Да и времени у них нет. Если так, то американец, вполне возможно, пропал для нас. Если, конечно…

— Если ты намекаешь на то, — перебил я старлея, — что собираешься в очередной раз предостеречь меня от самовольной вылазки за Стоуном, то расслабься. Я никуда не пойду.

Теперь Муха, кажется, по-настоящему удивился.

— Почему? — спросил он, совершенно не скрывая своего удивления. Даже больше, кажется, Муха вообще забыл, что предпочитает скрывать подобные эмоции.

— Потому что Стоун рассказал мне все, что мог рассказать.