В углу, куда не добивал ветер, нашел то, что искал — несколько сухих, кривых колючих веток, нанесенных сюда, наверное, еще тем ветром. Хватит, чтобы развести маленький, жадный огонь, невидимый снаружи, и вскипятить воду для Алима. Не хватало только чайника. И времени.

Стоун уставился куда-то в пол, а Алим, кажется, забылся тяжелой дремотой.

Над руинами, медленно разгораясь, повисло холодное афганское утро. Еще один день в череде дней, которые эти камни переживут. Нам же нужно было пережить только его.

— Пойдем, — проговорил я, когда развел костерок, — кому-то нужно встать на часах.

Стоун, казалось бы, удивился.

— На часах стоят с оружием в руках, — сказал он, — а ты мне, насколько я понял, подобного доверия не окажешь.

— Так постоишь, — настоял я, сверля американца взглядом.

Стоун мой взгляд выдержал. И все же он устало вздохнул, поднялся.

— Плащ-палатку-то можно взять? Ветер задувает так, что у меня на заднице волосы дыбом встают.

— Возьми, — разрешил я.

Мы со Стоуном спрятались в руинах — за остатком стены, из-за которой прекрасно просматривался и «стол», где вероятнее всего могут подойти чужие, а может быть, и свои, и тропа отхода.

Я заменил полупустой магазин в своем АК. Многозначительно передернул затвор. Стоун наблюдал за каждым моим действием внимательно и чутко. Американец посерьезнел. Кажется, будто сам ветер сдул с его лица мерзковатую ухмылочку, а вместе с ней и все дурные шуточки, которыми полнился разум этого человека.

— Ну а теперь, — проговорил я, глядя не на Стоуна, а в туман, — давай, ты мне кое-что расскажешь, господин Стоун.

— Расскажу? — Стоун ухмыльнулся. Впрочем, ухмылка очень быстро слетела с губ американца. Лицо его стало задумчивым и очень угрюмым. — С чего бы? Да и зачем тебе что-то знать?

Я взглянул на Стоуна. Взглянул холодным, пронизывающим до самой глубины души взглядом. Требовательным взглядом.

Казалось, это совершенно не подействовало на американца. На лице его не дрогнул ни один мускул. Взгляд не изменил выражения. Однако по его следующему вопросу я понял, что эффект все же был.

— Откуда ты? — спросил Стоун вдруг. — Я так и думал, что нарвался не на простого солдатика. Что передо мной рыбка покрупнее.

Я молчал.

— КГБ или ГРУ? — спросил Стоун, не дождавшись от меня никакого ответа или комментария.

Американец скривил губы. Посмотрел на меня оценивающим взглядом, как бы свысока.

— Хотя вряд ли. Больно молод ты для разведки. Или все ж у вас там есть какие-нибудь тайные программы по воспитанию агентов с самых пеленок? — Стоун цокнул языком и покачал головой. — Да нет. Если б были — я знал бы.

— Знаком ли тебе позывной «Шамабад»? — спросил я в лоб.

Стоун сузил глаза.

— Так ты пограничник, — догадался он. — Контингент погранвойск КГБ СССР в Афганистане. Общевойсковая форма, никаких знаков различия или принадлежности к роду войск. Да и до границы тут недалеко. Все прямо сходится. Я угадал?

Я не счел нужным ни подтверждать, ни опровергать его догадок. Вместо этого только спросил:

— Так знаком или нет?

— Если бы, — Стоун посильнее закутался в плащ-палатку. Оперся спиной на остов древней стены, у которого мы засели. — Если бы даже и был знаком, что, вполне возможно, не так, с чего бы мне тебе что-либо рассказывать о моих делах?

Я ничего не ответил. Лишь неотрывно следил за взглядом и мимикой Стоуна. Подмечал каждое движение тела.

— Вот скоро за тобой придут твои дружки, — Стоун не просто прислонился, он откинулся на камни и вздохнул. — Эвакуируют нас. Ты отправишься в свою военную часть, получать награды, а я — в местный отдел какой-нибудь разведки, где меня будут тщательно, долго и с пристрастием допрашивать. Вот тогда, глядишь, я им что-нибудь и выдам. Если, конечно, им будет что предложить мне взамен.

— А ты уверен, — я приподнял бровь, — что ты будешь в подходящем положении для того, чтобы ставить свои условия?

— Я смогу попробовать, — пожал он плечами. — Потому что знаю — они могут мне что-нибудь предложить. У них есть средства и возможности. А что есть у тебя?

Стоун глянул на мой автомат. Продолжил:

— Ну разве что ты можешь пригрозить мне смертью. Расстрелять, в конце концов. Да только какой в этом толк? Ведь выходит, что все было зря. Выходит, ты зря рисковал своей жизнью и жизнью своего товарища, чтобы взять меня.

В камнях выл ветер. Небо, серое, затянутое пеленой облаков от края до края, казалось, висело очень низко. Необычно низко. Вокруг руин клубился туман.

Стоун поморщился.

— Холодно тут, — сказал он, — что аж задница съеживается. Вот бы сейчас выпить чего-нибудь покрепче. Я б не отказался от хорошего шотландского виски. Стаканчик Lagavulin был бы очень кстати. Как думаешь, а?

Стоун говорил на русском языке с очень слабым акцентом. Даже неплохо пользовался привычными уху русскоговорящего человека словечками и оборотами, однако название виски «Lagavulin» произнес с акцентом. Правда, и тут он проявил чудеса артистизма, подражая не американскому говору, а породистому английскому акценту.

— Предпочитаю водку, — пожал я плечами.

— А-а-а-а, — Стоун улыбнулся. — Старая уловка, чтобы расположить к себе собеседника. Хлоп! И мы с тобой уже без пяти минут закадычные друзья. Почти «товарищи» перед лицом общей беды. Уже оба мечтаем о совместном употреблении крепкого алкоголя на свежем воздухе. Н-е-е-е-т. Со мной такие штуки не проходят, Селихов. Совсем не проходят.

— Раз, — буркнул я, снова глядя в туман.

— Чего?

— «Раз», а не «Хлоп». Ни раз не слышал, чтобы у нас так говорили в разговорной речи. Выходит, что твоя подготовка несколько хромает, Стоун.

— Да-а-а, — Стоун рассмеялся. — В последнее время мне кажется, что я скоро и на английском стану говорить с пуштунским акцентом. Слишком много времени провожу со всем этим «душманским» отродьем.

— Например с таким, — я одарил Стоуна беззаботным взглядом, — каким был Захид-Хан Юсуфзай?

Стоун вздохнул.

— Если бы я знал что-то о каком-то там Захид-Хане, как там его, или тем более о каком-то «Шамабаде», разве ж я б стал с тобой о чем-то разговаривать? Или ты скрытый протестантский патер, и мне следует исповедоваться тебе перед скорой и страшной смертью? Это вряд ли.

— Ну как знаешь, — пожал я плечами.

Стоун нахмурился.

— Серьезно? Так просто? Ни будет не угроз, ни зуботычин? Ни ствола автомата, приставленного к виску? Ни угроз «отрезать пальцы по одному»? Как-то это на тебя не похоже, Селихов.

— Это твой выбор, — сказал я, глядя в туман и прижимая к груди автомат. — Пока что ты можешь выбрать только одно: либо говорить, либо молчать. И то это ненадолго.

— Вот как?

— Да. Я понимаю, Стоун, что ты привык быть субъектом сделок. Тем, кто назначает условия. Однако теперь ты должен смириться с тем, что ты объект. Что тобой будут торговать. Душманы попытаются тебя продать, если захватят. Наши попытаются тебя использовать, когда получат. И, будь уверен, используют. Так что у тебя есть выбор: молчать или говорить. Выбор между тем, что сделают наши, когда доберутся сюда: положат тебя мордой в пол и изобьют ногами, или же просто обыщут и закуют в наручники. Выбор между уютной и теплой комнатой в общежитии, под присмотром пары оперативников КГБ, или же сырая одиночка в изоляторе временного содержания. Суровое наказание за провал задачи с оружием или же всего-навсего перевербовка.

Я глянул на Стоуна.

— Но, насколько я понял, выбор ты уже свой сделал. Ну что ж, я считал тебя прагматиком, Стоун, но никак уж не идеалистом.

Стоун нахмурился. Лицо его сделалось темным, как туча. Американец не на шутку задумался. Потом, наконец, проговорил:

— Значит, все-таки КГБ. Если так, то мне нужны гарантии. Нужны хотя бы какие-то доказательства.

Я молчал. Даже не пожал плечами. Просто проигнорировал его слова.

— Мне нужны доказательства, Селихов, — напрягшийся Стоун придвинулся ближе. — Если уж у меня есть выбор, кому себя продать, я хочу сделать это подороже.