— Мне казалось, — я едва удостоил Стоуна взглядом, — ты свой выбор уже сделал. Теперь нам остается лишь наблюдать. Наблюдать и ждать, кто же выйдет из тумана.

Стоун молчал долго. Возможно, дольше всего с момента нашей встречи.

— Хотя бы удостоверение покажи, — несколько напряженно сказал он.

— Потерял, — суховато ответил я. — Пока к душманам, что тебя схватили, подбирался.

И снова наступило молчание. И снова долгое. Все это время внешне спокойный я ждал какого-нибудь подвоха от Стоуна. Ждал, даже несмотря на то, что американец казался задумчивым и хмурым, но никак уж не нервным. Не готовящимся совершить какую-нибудь глупость.

— Подбиваешь меня на измену, — совсем невесело сказал вдруг Стоун. — Ой подбиваешь.

— Выбор все еще остается за тобой, — пожал я плечами.

— Ну что ж, — вздохнул он. — Давай порассуждаем логически. Ты утверждаешь, что служишь в КГБ.

Я не подтвердил, но и не опроверг. И уж тем более не сказал ничего по поводу того, что подобного я не утверждал.

— Во что, между прочим, — продолжал американец, — верится слабо. Как минимум в силу твоего возраста. Однако и обычным солдатом ты быть не можешь. Слишком профессионально воюешь для срочника. Тогда ты можешь быть, скажем, офицером пограничных войск. Лейтенант, да?

Я наградил его многозначительным взглядом. Стоун поморщился.

— Да и для офицера ты слишком молод, дорогой товарищ. Скажи, ты служил на Шамабаде, так? А теперь служишь в спецназе?

— В точку, — иронично усмехнулся я. — И у нас в Союзе каждый спецназовец знает про «Пересмешник», операцию Пакистана, к которой ты имеешь непосредственное отношение.

Стоун помрачнел так, что его рожей в пору было бы отгонять ворон с кукурузного поля.

— Значит, все-таки КГБ, — заключил он. — Ну ладно… Предположим. Дай угадаю: какой-нибудь вундеркинд?

— Тебя так уж интересует моя личность?

— Я должен знать, с кем заключаю сделку.

— Значит, все-таки заключаешь, так? — Улыбнулся я.

— Возможно…

Стоун опять замолчал. Опять задумался.

— Мне нужно политическое убежище. А лучше — чтоб вы объявили меня мертвым. Уничтоженным в ходе какой-нибудь операции. И помогли с новой личностью. Мне вот всегда нравилось имя Поликарп. Не знаю почему. Очень поэтично звучит. Поликарп Каменский! Нет! Каминовский! А? Как тебе?

— Я принял твои пожелания к сведению, — не поведя и бровью, сказал я.

— М-да-а-а… — недоверчиво протянул Стоун. — А знаешь? Пожалуй, я дождусь твоих товарищей, уважаемый. И говорить буду с тем, кто хотя бы может предъявить удостоверение офицера какой-нибудь из ваших разведок. Но никак уж не с тобой.

— Воля твоя, — снова пожал я плечами. — Но помни, Стоун: карцер или теплая комната. Все в твоих руках.

— Мне бы хотелось, — он неприятно искривил губы, — чтобы мне дали какие-нибудь конкретные гарантии. И давал их тот, чьи погоны и вес я буду ясно видеть собственными глазами.

Я не ответил, глядя в туман, который с каждой минутой потихоньку рассеивался. Из мутно-молочного становился прозрачным. Показывал скрытые до того камни и скалы. Промозглое после ночного дождя утро набирало силу.

— Ну вот, как это у вас говорят, «и порешили», — мрачно заявил Стоун.

— Ты можешь, — выдохнул я, — молчать и дальше. Цена молчания тебе известна. Можешь попытаться удрать. Но, как мы выяснили под бортом ЗИЛа, побить меня в драке у тебя вряд ли получится. А тем более вряд ли получится выжить здесь, в горах одному. Выжить, когда у тебя на хвосте висят и душманы, и советские войска. Когда вокруг снует куча бандитов.

— Немалая часть из них, — заметил Стоун, — мои бывшие подчиненные. Уверен, мы найдем с ними общий язык.

— После того как ты взорвал склады пакистанцев, полные советского оружия, они лишь разрозненные банды душманов, каждая из которых предоставлена самой себе. Уверен, и с Мирзаком ты пытался найти общий язык. И что? Он продал тебя не задумываясь. Продал, как только запахло жареным. А у «твоих бывших коллег» жареным пахнет уже давно.

— М-д-а-а-а, — снова протянул Стоун. — Кроешь козырями, Селихов. Кроешь козырями… У тебя, понимаешь ли, отлично получается обрисовывать задницу, в которой я оказался. Даже слишком отлично.

— Условия ты знаешь, — продолжил я. — Мой вопрос ты тоже наверняка помнишь. И время, чтобы сделать правильный выбор, у тебя еще есть. Но оно стремительно утекает.

— Гарантии, Селихов, — сказал Стоун. — Мне нужны гарантии.

— Гарантии обсудишь с кем-нибудь, чьи погоны ты сможешь хорошо рассмотреть. А я могу лишь доложить, кому надо, что ты сотрудничал и очень, ну прямо-таки очень хорошо себя вел.

В руинах снова воцарилось молчание. Стоун думал. Я наблюдал за окрестностями. Ветер по-прежнему выл. Туман потихоньку рассеивался.

— Я курировал банду Юсуфзай, — наконец решился Стоун. — Курировал по линии операции «Циклон». О ее сути ты, надо думать, слышал.

— Слышал, — холодно проговорил я.

— Медикаменты, припасы, деньги, — вздохнул Стоун. — Ну и, конечно, оружие с патронами. Моей главной задачей было держать в напряжении отведенный под мою ответственность участок границы. Науськивать на советских пограничников повстанцев. В общем, не допускать, чтобы грызня на границе прекращалась.

— Почему именно Шамабад? — сказал я и заметил, что тон мой похолодел сверх меры.

Стоун это заметил. Нахмурился.

— Почему для тебя это так важно? — приподнял бровь американец.

— Почему именно Шамабад?

Стоун выдохнул.

— Застава находилась в границах моей зоны ответственности. Туда было проще всего доставлять оружие. Условно проще, конечно. Приходилось, как и везде в других местах, преодолевать Пяндж, но усилий на это требовалось затратить несколько меньше, чем на другие заставы. Потому решено было атаковать именно ее. Ты ведь об этом спрашиваешь, не так ли?

Я молчал. Молчал, понимая, что сейчас рядом со мной сидит человек, виновный в том, что в прошлой моей жизни погиб мой брат. Что заставу, на которой он служил, на которой служили многие мои друзья из нынешней моей жизни, разрушили по его воле. По его указанию.

Я сдержал в себе сильное желание разбить череп Стоуна прямо о тот камень, о который он облокотился. Сдержал, не выдав свою бурю чувств ни единым жестом. Ни единым мускулом лица.

— Но, как ты знаешь, вышло не очень, — продолжал Стоун. — Советские пограничники оказались крепкими парнями и отбили атаку. Но все пошло не по плану с самого начала. Еще до нападения. Пожалуй, в подробности вдаваться я не буду.

— Говори, Стоун, — внешне совершенно спокойный, проговорил я.

Стоун сузил глаза. А потом заговорил.

Заговорил о том, что пусть сначала на его маленькие махинации с оружием ЦРУ и закрывало глаза, то потом, когда у него начались первые проколы, ситуация изменилась. Что Шамабад должен был стать его искуплением. Он должен был сгореть, чтобы Стоун не оказался за решеткой на собственной родине.

— А потом еще сынки Юсуфзы стали выписывать кренделя, — проговорил он, — и я окончательно потерял контроль. Решил, что пора сушить весла. Пора затаиться.

— И затаился под крылом пакистанских спецслужб.

— Точно, — кивнул он. — Выбор был невелик. Вот прямо как сейчас: сдохни или живи. И я выбрал жить. Потом пошло так хорошо, что на горизонте замаячила не просто жизнь, а жизнь сытая и в достатке. Я даже почти поверил, что окажусь где-нибудь на Канарах, в окружении сочных мулаточек, и там доживу свой век. Правда, мечты мои быстро разрушились о суровую реальность. ISI не собиралась оставлять свидетелей. Никого из тех, кто знал больше, чем нужно было знать о «Пересмешнике». А я знал многое. И быстро понял, что когда все кончится — от меня избавятся. Благо, подвернулся отличный повод слинять.

— И какой же? — спросил я.

— Вы, Селихов. Советы, которые направили сюда разведвзвод с целью разведать обстановку в пещерах Хазар-Мерд. Да только не думал я, — Стоун горько усмехнулся, — что вы окажетесь такими приставучими. Ну прям репей на собачьем хвосте.