И в следующую секунду влился в хаос, что творился вокруг. Хаос, которого Стоун поначалу и не замечал вовсе.

Он с трудом отполз от копыт лошади, ударивших меньше чем в метре от его ног. Спрятался за телом какого-то другого душмана, грязного и сильно воняющего. Переждал там раздавшуюся подозрительно близко очередь.

Схватка, быстрая, суровая, беспорядочная, продолжалась.

Стоун не знал, кто выстрелил первым и заварил всю эту кашу. Да, признаться, ему было всё равно, кто стал виновником этой «вечеринки». Единственное, что волновало Уильяма — как не пополнить компанию мертвецов и унести отсюда свою задницу.

Первая минута боя минула быстро, и группа конных, пришедших с Халим-Бабой, умудрилась организоваться: они успокоили лошадей, спешились, прикрываясь животными как щитом. Принялись вести огонь по людям Мирзака из-за седел. Последние же, казалось, не могут противопоставить всадникам ничего. Они только и делали, что умирали и беспорядочно убегали кто куда.

— Халим-Баба! Защищать Халим-Бабу! — крикнул вдруг один из моджахедов на дари.

Уильям уже успел отползти за первый попавшийся валун, что был побольше. Притаившись за ним, он быстро смекнул, что в пылу схватки о нём напрочь забыли. И невольно бросил взгляд на главарей банд, валявшихся в пыли.

Мирзак и Халим-Баба боролись меж камней. Причём Мирзак оказался сверху, стараясь вырвать из рук Бабы его советский ТТ. Когда к ним подскакали двое спешившихся конников и один из них огрел Мирзака по голове прикладом автомата, Стоун решил, что пора бы уносить отсюда свою задницу.

Он уже не видел, как моджахеды пинали и били прикладами несчастного Мирзака. Лишь слышал, как тот истошно и жалостливо скрипит и скрежещет. Ну точно жаба в брачный период.

Справедливо рассудив, что если он побежит в полный рост, его легко заметят, Стоун крался. Он полз по камням, окончательно стерев в кровь колени и локти. Скрывался в суховатых зарослях шиповника. Медленно, но неумолимо отдалялся от эпицентра схватки. И молился. Молился Богу, в которого не очень-то верил, чтобы тот спас ему жизнь. Призывал всех святых и ангелов, кого помнил по именам ещё с воскресной школы, чтобы те помогли ему спастись.

Внезапно среди какофонии голосов, лошадиного ржания и поутихших одиночных выстрелов он отчётливо услышал фразу на дари:

— Они в пещере! Они спрятались в пещере!

А затем ещё одну:

— Кидайте гранаты! Отомстим! Аллах велик!

Стоун не стал оборачиваться. Только вздрогнул, когда услышал первый гулкий хлопок гранаты. После второго и третьего бывший специальный агент уже не вздрагивал. Он полз. Полз за кустами и камнями. Падал в вымоины и неглубокие расщелины. Рвал одежду и кожу об острые камни. Но чуткий инстинкт самосохранения говорил отчётливо: «Бежать ещё рано. Ты ещё слишком близко. Тебя заметят».

Ещё метров через семь, когда он почти добрался до большой, похожей на бульдожью голову скальной выпуклости, Стоун заметил чуть выше по склону вывороченное с корнем дерево.

«Оттуда, — промелькнуло у него в голове, — оттуда можно добраться к той расщелине, куда меня водили справлять нужду. А оттуда…»

Он не успел додумать.

— Не двигаться, — раздался строгий, даже холодный голос. Очень знакомый голос. И знакомый не только потому, что говорил он русской речью.

Стоун застыл прямо там, где лежал. Застыл, потому что узнал того, кому этот голос принадлежал.

Бывший специальный агент невольно поднял голову. Взглянул на советского солдата, взявшего его на мушку.

— Селихов, — несознательно, с придыханием, проговорил Стоун, уставившись на незаметного как тень бойца, спрятавшегося за каменной стеной сланцевой скалы.

— Если хочешь спасти свою никчёмную шкуру, — проговорил советский солдат, целясь в Стоуна с колена, — ты, падла, пойдёшь со мной.

— Если хочешь спасти свою никчемную шкуру, — проговорил я перепуганному и грязному, как чёрт, Стоуну, — ты, падла, пойдешь со мной.

Стоун, которого я застал ползущим меж камней, обратил ко мне грязноватое лицо. Руки американца в запястьях связывала жёсткая верёвка, в правой он зажал нож, при помощи которого, видимо, собирался освободиться, как только достигнет более или менее безопасного места.

Лицо Стоуна вытянулось от удивления. Глаза просто округлились, когда за выступом скалы он увидел меня.

Признаться, я думал, что добраться до американца будет гораздо сложнее. Что придется вступать в бой с душманами, придется пользоваться неразберихой, чтобы под шумок выволочь Стоуна из переделки. Однако американец, к моему удовлетворению, неплохо справился с этой задачей сам. Я же получил очередное подтверждение тому, что с ним, даже побитым и пленённым, нужно держать ухо востро.

— А я-то ломал голову, — проговорил быстро взявший себя в руки американец, — кто стрелял?

— Молчать, — бросил я. — Брось оружие.

— Это? — Американец показал мне зажатый в руке нож. — Да какое это оружие? Скорее зубочистка, которой…

— Брось, — кивнул я на него автоматом.

Стоун поджал губы. Обречённо уронил голову, а вслед за ней и ножик. Душманский самодельный нож с костяной рукояткой зазвенел клинком о камни прямо перед Стоуном.

— Встать, — приказал я.

— Ты спятил? — удивился американец. — Они сейчас додумаются до того, что здесь произошло, и тут же нас раскроют!

— Встать, — повторил я, но теперь поднялся сам и схватил американца за шкирку, точно щенка. — Двигай. Быстрее. Ещё хоть слово — прострелю тебе ногу и брошу прямо тут, чтоб душманы поскорее отыскали. Понял меня?

Халим-Баба потрогал языком шатающийся зуб. Он стоял неподвижно. Наблюдал за тем, как последнего из людей Мирзака казнят его моджахеды. Как отрезают ему голову, словно барашку.

— Ну что, — вздохнул он, скривив лопнувшие в рукопашной губы и обращаясь к Мирзаку, — теперь пришла и твоя очередь, предательский пёс.

Халим-Баба обернулся.

Мирзак, помятый, побитый и правда, точно пёс, стоял на коленях. Над ним нависли крепкие, массивные фигуры моджахедов, стискивающих автоматы и пристально следящих, чтобы пленённый бывший хан не наделал новых глупостей.

Хотя оставаться такими бдительными большой нужды не было. Ведь люди Халим-Бабы очень, ну прямо-таки очень хорошо поработали прикладами над Мирзаком.

Лицо бывшего главаря моджахедов превратилось в месиво, на котором уже засыхала кровавая корка. Правая щека и бровь сильно опухли, полностью скрыв глаз с физиономии Мирзака. Левая рука его повисла плетью, и Мирзак придерживал её, чтобы не так болело. А ещё — беспрерывно плевался кровью и зубами, шмыгал сломанным носом.

— Признаю, что твой поступок, — приосанился, несмотря на боль в спине, Халим-Баба, — твой поступок был в высшей степени отчаянным и смелым. А ещё — глупым.

Халим-Баба заложил руки за спину. Медленно направился к опустившему голову Мирзаку.

— На что ты рассчитывал, вероломный негодяй? — проговорил Халим-Баба, совсем по-хански приподняв голову. — Чего хотел? Убить меня? В таком случае ты выбрал очень скверного стрелка на роль тайного убийцы. Видимо, от голода у него не было сил хорошо держать автомат, а потому он промазал.

— Это был не я, — неразборчиво скрипнул Мирзак, уставившись на Халим-Бабу единственным уцелевшим глазом.

— О Всевышний… — Халим-Баба возвёл очи горе. — Неужели ты настолько глуп, что думаешь, будто я поверю в это? Сначала ты солгал, что вернёшь дочь за три дня. Потом солгал, что отдашь мне американского шпиона. А теперь ещё и это? Ты либо страшно дерзок, либо страшно глуп. И я склоняюсь именно ко второму.

— Клянусь, — Мирзак сплюнул очередной сломанный зуб, который только что отковырял языком. — Клянусь тебе именем моего рода. Стрелял не я. Никто из моих людей. У меня и в мыслях не было обойтись с тобой таким образом, Халим-Баба.

Халим-Баба вздохнул. Покачал головой, а потом снова уставился в небо.

— О те, которые уверовали! Почему вы говорите то, чего не делаете? — продекламировал он. — Велика ненависть у Аллаха за то, что вы говорите то, чего не делаете.